Война кукол — Литературные резиденции

(Фраг­мент бе­се­ды с Ва­ле­ри­ем Се­ре­дой, глав­ным ре­жис­сё­ром Л уган­ско­го ака­де­ми­че­ско­го те­ат­ра кукол) Вре­ме­ни у меня было в обрез – всего пять дней, за ко­то­рые пред­сто­яло по­нять своих ге­ро­ев, по­нять, что ими дви­га­ло, что их на­прав­ля­ло. Марк Вик­то­ро­вич Некра­сов­ский – поэт, пред­се­да­тель Лу­ган­ско­го ре­ги­онально­го от­де­ле­ния Союза пи­са­те­лей Рос­сии, знает в го­ро­де всех. Воз­мож­но, кто-то не знает его, но он – знает всех.

Об­шир­ность его зна­комств и при­ятельств – впе­чат­ля­ла. Седой, умуд­рён­ный опы­том, необык­но­вен­но на­чи­тан­ный и эру­ди­ро­ван­ный – при этом жив­чик, пе­ре­дви­га­ет­ся по цен­тру Лу­ган­ска только пеш­ком. – Я до­го­во­рил­ся с Ва­ле­ри­ем. Он глав­ный ре­жис­сёр на­ше­го ку­кольно­го те­ат­ра. Ве­те­ран, имей в виду, – очки Марка Вик­то­ро­ви­ча вы­жи­да­тельно блес­ну­ли.

Я кив­нул в знак по­ни­ма­ния си­ту­ации, и пред­се­да­тель про­дол­жил: – Так-то ге­ройский па­рень, ты его по­рас­спра­ши­вай, по­рас­спра­ши­вай. – Марк Вик­то­ро­вич, о войне лучше на лен­точ­ке пи­сать или лет через де­сять после. Я про мир­ную жизнь хочу. – А это он тебе тоже рас­ска­жет. Очень он ин­те­рес­ный че­ло­век. Так я ока­зал­ся в Лу­ган­ском ака­де­ми­че­ском те­ат­ре кукол.

Зда­ние те­ат­ра на­по­ми­на­ло ры­цар­ский замок из ска­зок: зуб­ча­тые ба­шен­ки, ко­нус­ные крыши стре­ля­ли в небо вен­ча­ющи­ми их пи­ка­ми. Глав­ные во­ро­та замка от­кры­ва­лись только для зри­те­лей. Я же ожи­дал сво­его бу­ду­ще­го со­бе­сед­ни­ка у чёр­но­го хода. Дверь от­во­ри­лась. Меня впус­кал в тём­ное лоно те­ат­ра невы­со­кий муж­чи­на, груз­но­ва­тый, с ак­ку­рат­ной бо­род­кой.

Дви­гал­ся он неожи­дан­но энер­гич­но – пру­жи­на взве­дён­ная, да и только. Мы про­шли через ко­ри­до­ры, вышли в фойе, по­здо­ро­ва­лись с ху­дож­ни­цей, оди­но­ко си­дев­шей перед мольбер­том и что-то вы­во­дя­щей на хол­сте ки­стью, за­гля­ну­ли в ка­би­нет ди­зайне­ра. Ва­ле­рий Ва­ле­рье­вич по­смот­рел на мо­ни­тор и ко­рот­ко бро­сил де­вуш­ке: «Скинь мне афишу, я ещё посмотрю, что с ней можно сделать».

Затем по­смот­рел на меня: «Пойдёмте в мой кабинет». За две­рью с таб­лич­кой «Гл. Режиссёр В. В. Середа» – ком­на­та квад­ра­тов в трид­цать. По цен­тру стол, за­ва­лен­ный бу­ма­га­ми. Из бойни­цы между кип снайпе­ром вы­гля­ды­вал мо­ни­тор. По­одаль от стола, у стены, два удоб­ных бор­до­вых ко­жа­ных крес­ла, между ними сто­лик с чайно-ко­фейны­ми при­чин­да­ла­ми и ко­фейная «капельница» – ко­фе­ма­ши­на ка­пельно­го типа.

– Чай, кофе? – Да, кофе. Вчера в Ал­чев­ске были. – В Ал­чев­ске? – Да, ез­ди­ли на АМК (Ал­чев­ский ме­тал­лур­ги­че­ский ком­би­нат – прим. ав­то­ра). Как я могу к вам пра­вильно об­ра­щаться? – Давай на «ты». – Да нет, пол­но­стью надо пред­ста­виться, мне же про вас пи­сать. – А-а-а. Ва­ле­рий Ва­ле­рье­вич. – Он вновь на­ткнул­ся на мой во­про­си­тельный взгляд – Ва­ле­рий Ва­ле­рье­вич Се­ре­да, на­род­ный ар­тист Лу­ган­ской на­род­ной рес­пуб­ли­ки, глав­ный ре­жис­сёр Лу­ган­ско­го ака­де­ми­че­ско­го те­ат­ра кукол.

Ну, не знаю, ме­да­ли там… Кое-что есть. – Хо­ро­шо, найдём, если надо будет. Наша бе­се­да по­свя­ще­на тому, что вы – ко­рен­ной лу­ган­ча­нин, ко­то­рый по­ни­ма­ет, что большая Ро­ди­на на­чи­на­ет­ся с малой. Я знаю, что во время очень слож­но­го пе­ри­ода, ещё до на­ча­ла СВО, вы чуть ли не под об­стре­ла­ми ор­га­ни­зо­вы­ва­ли вы­ступ­ле­ние ку­кольно­го те­ат­ра.

Рас­ска­жи­те, как это было. И что вами дви­га­ло? – Где ро­дил­ся, там и сго­дил­ся. Но си­ту­ация, ко­неч­но, со­вер­шен­но была немыс­ли­мая. В 2014 году, когда про­ис­хо­ди­ли со­бы­тия в том же Кра­ма­тор­ске, в До­нец­кой об­ла­сти, Сла­вян­ске, мы очень пе­ре­жи­ва­ли. Смот­ре­ли укра­ин­ские но­во­сти – и до­га­ды­ва­лись, что там про­ис­хо­дит на самом деле.

Одес­са… – Ва­ле­рий Ва­ле­рье­вич по­мол­чал. – Я не мог по­ве­рить… Потом и у нас в го­ро­де стало неспо­койно. Уже при­ез­жа­ли сюда люди «Правого сектора»* (ор­га­ни­за­ция при­зна­на в Рос­сии экс­тре­мист­ской и за­пре­ще­на – прим. ав­то­ра). Такие, зна­ете… как из бан­дит­ских вре­мён вер­ну­лись. По те­ле­ви­зо­ру по­ка­зы­ва­ли «Майдан» как мас­со­вое сти­хийное дви­же­ние, но по­че­му-то с оди­на­ко­вы­ми па­лат­ка­ми, с оди­на­ко­вы­ми про­дук­то­вы­ми на­бо­ра­ми.

А у нас тут всё было по-дру­го­му. К быв­ше­му зда­нию СБУ при­но­си­ли для наших горы одеж­ды, горы раз­но­ка­ли­бер­ных банок – кто что при­нёс. Вот для меня эта кар­тин­ка сра­бо­та­ла. Я этому точно верю. Тя­же­ло было при­нять, что это – ре­ально большу­щая война. У меня же много од­но­курс­ни­ков с Укра­ины – я в Харько­ве учил­ся.

Со мно­ги­ми па­ца­на­ми слу­жи­ли в рядах Со­вет­ской армии – есть ре­бя­та с Киева, с за­пад­ных об­ла­стей. Об­ща­лись. Как раз перед 14-м годом в Киеве вчет­ве­ром со­би­ра­лись от­ме­тить два­дцать пять, ка­жет­ся, лет после армии. Об­суж­да­ли встре­чу – я на рус­ском, Слав­ка из Дне­про­пет­ров­ской об­ла­сти – на каком-то сур­жи­ке, те па­ца­ны, ко­неч­но, больше по-укра­ин­ски.

Не в этом дело… И вот на­ча­лось: в го­ро­де взры­ва­ют­ся сна­ря­ды, людей про­сто так уби­ва­ют… Да этого не может быть! Я по­ни­маю си­ту­ацию между ка­ки­ми-то там вра­га­ми. Как мы в дет­стве иг­ра­ли: «наши» и «немцы». Это по­нят­но. А здесь как эту линию про­чер­тить? Как её про­чер­тить между мной и моими од­но­курс­ни­ка­ми?

Я не готов. Там кто-то сумел её про­чер­тить, а я вот не могу… Но кру­гом взры­вы – и вот хо­чешь верь, а хо­чешь не верь. Что хо­чешь с этим делай. Это ре­альность, и ты в ней про­сто жи­вёшь. Люди на­ча­ли уез­жать из го­ро­да. И я свою семью от­пра­вил. Де­воч­ки ещё малые были. Всеми прав­да­ми и неправ­да­ми вы­пих­нул их и жену.

Ну жена у меня как бы чуть более даже, чем я, по­вёр­ну­тая в этом от­но­ше­нии. «Неужели – говорит, – ты не видишь, что творится в Одессе? Какие тебе нужны ещё подтверждения?» В смыс­ле, что это уже на­ча­лось, и это во что-то вы­льет­ся. У меня по­доб­ных си­ту­аций в жизни не было, и я не знаю, что де­лать. И вижу, что никто не знает.

Ру­ко­вод­ство наше в июле ме­ся­це «сквозануло» – устро­ило себе от­пуск. А какие у меня права? – Ни­ка­кие. На то время я был за­слу­жен­ным ар­ти­стом Укра­ины. Ни­ка­ких долж­но­стей не за­ни­мал – про­сто актёр. Ни­ка­ких ры­ча­гов управ­лен­че­ских у меня не было. Да и кем управ­лять-то? Все по­разъе­ха­лись – город стал как де­рев­ня.

Мы всех ба­бу­шек в лицо знали, ко­то­рые оста­лись в домах мно­го­этаж­ных во­круг ку­кольно­го те­ат­ра. «Ой, а чего этой нет? – Кого? – Ну, в красном платочке». Потом узна­ём: слава Богу, всё с ней нор­мально, кто-то её видел. Как бы ни стран­но это зву­ча­ло, но то время страш­ное… я иной раз ску­чаю по нему. На­столько ты был рад лю­бо­му че­ло­ве­ку, ко­то­рый встре­ча­ет­ся, незна­ко­мо­му даже.

Днём по го­ро­ду хоть без тру­сов ходи – это во­об­ще никем не будет не за­ме­че­но. Ви­ся­щие про­во­да, стек­ло под но­га­ми. Это уже лето 14-го года. Связи нет, элек­три­че­ство тоже ру­ба­ну­ло. Помню, при­ём­ни­чек кто-то при­нёс – ввосьме­ром со­би­ра­лись слу­шать с теми кол­ле­га­ми-ак­тё­ра­ми, что оста­лись. – А по­че­му вы оста­лись?

Жену с доч­ка­ми от­пра­ви­ли же. – Сна­ча­ла, может, не вполне оце­нил мас­штаб со­бы­тий. Ну, а потом, когда уже при­шла война, не было воз­мож­но­сти куда-либо вы­ез­жать. Тем более я из Лу­ган­ска особо и не уез­жал ни­ку­да до этого. Про­сто необ­хо­ди­мо­сти не было: всё время здесь надо было что-то де­лать… Вспо­ми­на­ет­ся такая ис­то­рия.

Нас часто про­си­ли по­смот­реть, что с квар­ти­ра­ми. Вот уеха­ли люди – а квар­ти­ры оста­лись. Хо­зя­ева услы­ша­ли-уви­де­ли, что по­па­да­ние в дом было, и про­сят: «Посмотрите, что стало с квартирой». Хо­ло­дильни­ки про­си­ли очи­стить от про­пав­шей еды. В неко­то­рые квар­ти­ры невоз­мож­но было зайти. Коты на по­мойках вот с та­ки­ми пу­за­ми ле­жа­ли.

А люди мно­гие го­ло­да­ли при этом. Помню, с каким во­оду­шев­ле­ни­ем встре­ча­ли пер­вый ГУМ-кон­вой… Народ со­би­рал­ся со всех кон­цов. И где раз­да­ва­ли – туда при­ле­та­ло… Дро­нов, ко­неч­но, ещё тогда не было в таком ко­ли­че­стве. Ар­тил­ле­рия была, но сейчас это уже дет­ским садом ка­жет­ся. Тогда ми­но­мё­ты, «восьмидесятка» – уже прямо жуть, а сейчас по­ни­ма­ешь: ко­неч­но, ужас­но, но это ж не сто про­цен­тов тебе крыш­ка.

Даже если мет­рах в трид­ца­ти от тебя рва­ну­ло – и то, может, не по­се­чёт. Но всё равно – жутко во время об­стре­лов. При­ле­те­ло. Ти­ши­на. Пе­ре­за­ря­жа­ют. Ство­лы на­гре­лись – ждут, пока осты­нут. Они тут на гольф-клубе сто­яли. И вот по­ни­ма­ешь, что у тебя где-то пол­ча­са или час есть, чтобы куда-ни­будь пе­ре­ме­ститься по го­ро­ду.

Потом при­стре­лоч­ные пойдут – уже бу­дешь по­ни­мать, куда целят. Если в тот район, где ты на­хо­дишься, то надо за­ны­каться… И вот по­пёр­лись мы про­ве­дать какую-то квар­ти­ру. Подъез­ды уже пе­ре­ста­ли за­кры­вать же­лез­ны­ми дверьми, чтоб успел че­ло­век про­хо­дя­щий за­ско­чить, со­хра­ниться от оско­лоч­ных по­па­да­ний – от пря­мо­го что ты сде­ла­ешь…

И вот я смот­рю: мо­ло­дая мамка, до трид­ца­ти од­но­знач­но, и возле неё трое ре­бя­ти­шек. Дверь подъез­да при­от­кры­та, и она на­це­ле­на на этот подъезд, и вот такое у неё ухо, – Ва­ле­рий раз­во­дит ру­ка­ми, на­гляд­но по­ка­зы­вая огром­ное ухо. – Я по пла­сти­ке тела по­ни­маю: я же актёр, я много вни­ма­ния и зна­че­ния пси­хо­же­стам при­даю.

Вы­тя­ну­лась. Слу­ша­ет всем телом, как в стойке ов­чар­ка, и дер­жит­ся одной рукой за эту дверь, чтобы шмыг­нуть туда с детьми, как только за­сви­стит. А дети вер­тят­ся во­круг неё, иг­ра­ют, ду­ра­чат­ся, шалят. Дети есть дети. А она одна… А до этого по­хо­да «посмотреть на квартиру» зво­нок был от кол­ле­ги, ко­то­рый ра­бо­тал здесь, но уехал с кон­ца­ми в Киев.

Го­во­рит: «Валер, мы тут ещё кое-кого с Луганского театра встретили. Леха Кравчук всех зовёт: “Давайте, луганчане, приезжайте во Львов. Соберём спектакль тут”. Потом на фестиваль месяца два-три, перекантуемся – всё будет». А я ту­го­дум, я обыч­но лишь потом на­хо­жу до­стойную нуж­ную фразу. И вот те­перь, когда смот­рел на этих детей, ответ по­явил­ся: «Миша, а куда вот их взять?

На какой фестиваль привезти?» В общем, смот­рю я на эту де­тво­ру и сам себе думаю: «Подожди-ка, а мы-то здесь для чего? Для чего мы, собственно, живём, занимаемся своей профессией? Не для фестивалей же? Наверное, всё-таки какая-то другая задача возложена на нас… не руководством – а Богом, или не знаю кем.

Другая миссия, наверное». Вот о чём я по­ду­мал, глядя на этих де­ти­шек. Потом я об­ра­тил­ся к кол­ле­гам, и мы со­бра­лись что-то де­лать: два че­ло­ве­ка, потом три, потом пять, потом опять два. Кто-то го­во­рил: «Лучше я в театре буду жить, чем в подвале дома или в квартире сидеть. Что туда прилетит, что сюда, а тут всё-таки все свои».

Катька при­бе­жа­ла, де­воч­ка со­всем юная, у нас пару се­зо­нов от­ра­бо­та­ла, тоже после Харько­ва, ак­три­са ку­кольная. Она жила рядом с ВВА­УШем (Лу­ган­ское выс­шее во­ен­ное авиа­ци­он­ное учи­ли­ще штур­ма­нов – прим. ав­то­ра), там во­об­ще войнуш­ка была с сильной бом­бёж­кой, рас­хре­на­чи­ли там очень много. Я го­во­рю: «Да приходи в театр – подвалы есть, еда, вода».

Всё было по-про­сто­му: топ­ли­во для ко­ст­ра со ста­рых де­ко­ра­ций сру­би­ли, что-то сва­ри­ли (если у кого-то что-то по­лу­чи­лось до­стать). Но самая глав­ная мысль была: «Раз уж мы здесь оказались, давайте что-то организуем, потому что им, детям, деться некуда». Действи­тельно, они ведь без своих элек­трон­ных иг­ру­шек ока­за­лись.

Стар­шее по­ко­ле­ние хоть что-то при­ду­мать может, а эти как бро­шен­ные. У нас, ко­неч­но, ни света, ни де­ко­ра­ций, ни ар­ти­стов – ни од­но­го пол­но­цен­но­го спек­так­ля не оста­лось, а ведь был большой театр с большой труп­пой. Надо, стало быть, пе­ре­де­лы­вать по­ста­нов­ки под двух, под трёх че­ло­век. За­но­во ре­пе­ти­ро­вать, за­но­во что-то со­зда­вать.

Го­во­рю: «Давайте, не знаю, каких-нибудь кукол перед театром вывесим. И просто будем с детьми в эти куклы играть. Чтоб хотя бы минут на сорок, на час вырвать их из этого всего. Может, в этом что-то будет. Давайте, – говорю, – решать, кто завтра сможет приехать»… То есть я хотел ска­зать «прийти» – какой там «приехать»: марш­рут­ки-то не хо­ди­ли.

Ну вот так как-то, соб­ствен­но, и на­ча­лось. И пу­стых мест не бы­ва­ло. Никто не мог нами рас­по­ря­жаться, ру­ко­во­дить, фиг­нёй какой-то за­ста­вить стра­дать. И мы на­ча­ли про­бо­вать. Я, ко­неч­но, до сих пор не могу на­звать это спек­так­лем с ху­до­же­ствен­ной точки зре­ния. Да, на­со­чи­ня­ли что-то на преж­них де­ко­ра­ци­ях с тремя пер­со­на­жа­ми, пы­та­ясь по­ка­зать от­кры­тым при­ёмом какие-то штуки.

Не могу ска­зать, что это были со­вер­шен­но лю­би­тельские вещи, нет. Но и про­из­ве­де­ни­ем ис­кус­ства я бы тоже это не на­звал. Но то, что мы по­лу­чи­ли в ре­зульта­те, про­ве­дя один спек­такль на улице… В те­ат­ре же темно. Фо­на­ри­ки ис­пользо­вать – слиш­ком рос­кош­но, не у каж­до­го есть ба­та­рейки. И вот ре­ши­ли: да­вайте при сол­неч­ном свете, когда не об­стре­ли­ва­ют.

Тем более с одной сто­ро­ны про­стран­ство за­щи­ще­но до­ма­ми, сюда при­ле­теть не долж­но… Тут, ко­неч­но, от­вет­ствен­ность. Готов ли ты на себя такое взять? Не дай Бог, сейчас при­ле­тит – а это ведь ты всех со­брал… Ди­лем­ма… Пер­вый спек­такль (или на­зо­вём его немнож­ко недо­спек­так­лем) про­шёл 13 сен­тяб­ря 2014 года.

Мы стали здесь пер­вым те­ат­ром, ко­то­рый дал пред­став­ле­ние во время войны. – И где иг­ра­ли? Прямо тут? – я по­ка­зал рукой за окно, на пло­щадь перед те­ат­ром кукол. – Да, прямо на сту­пеньках иг­ра­ли. Это было такое… неза­бы­ва­емое. Они си­де­ли, эти мел­кие, и сме­ялись над теми ве­ща­ми, на ко­то­рые раньше и вни­ма­ния не об­ра­ща­ли.

С таким вни­ма­ни­ем смот­ре­ли. Да и взрос­лые тоже: папки, мамки – все, кто там был, смот­ре­ли и пла­ка­ли… И вот едет мимо танк. Ехал он с за­во­да Ле­ни­на, там рем­ба­за у па­ца­нов была. Под­ни­мал­ся вверх. Я не знаю, на какую по­зи­цию он ехал, да мне и не до этого тогда было. Мы иг­ра­ем спек­такль – а тут едут па­ца­ны на броне.

Ни­ка­кой формы на них не было. Крос­сов­ки у всех, два ав­то­ма­та на пя­те­рых. И вот едут они на этом танке – и на нашем нера­бо­та­ющем све­то­фо­ре вдруг за­мед­ля­ют­ся. И как по ко­ман­де го­ло­вы в нашу сто­ро­ну по­во­ра­чи­ва­ют – а у нас тут что-то про­ис­хо­дит… По-моему, даже би­бик­нул нам – и дальше по­еха­ли. Пред­ставьте, что па­ца­ны по­чув­ство­ва­ли…

– Ва­ле­рий по­ло­жил руку на грудь. — Уви­деть этих детей, ко­то­рые здесь, за их спи­на­ми… Это мо­ти­ва­ция… – А много на­ро­ду со­бра­лось на то пред­став­ле­ние? – Для того вре­ме­ни, когда по го­ро­ду ни еди­но­го че­ло­ве­ка не встре­тишь, очень даже много. – Че­ло­век сорок? – Ну сорок-то од­но­знач­но. Думаю, больше, но до сотни.

Но это было пер­вое пред­став­ле­ние. А потом уже чуть ли не тол­па­ми шли. Вся пло­щадь была за­ня­та. – Как они узна­ва­ли о сле­ду­ющем пред­став­ле­нии? – Пи­са­ли объяв­ле­ния на бу­маж­ках A4. И хо­ди­ли раз­ве­ши­ва­ли. Ну то есть не це­ле­на­прав­лен­но, а про­сто каж­дый, кто от­прав­лял­ся домой, по пути на один дом при­цеп­лял, на дру­гой.

Несколько спек­так­лей отыг­ра­ли в во­сточ­ной части го­ро­да. Один сыг­ра­ли в дру­гой сто­роне, возле быв­ше­го су­пер­мар­ке­та; там что-то вроде пло­ща­ди, и ёлки нас немно­го укры­ва­ли. Де­ко­ра­ции везли кто на чём: на ску­те­ре, на ве­ло­си­пе­дах, на себе. Те­ат­ральная ма­ши­на была, а бен­зи­на-то нет… Сейчас меня ино­гда моск­ви­чи спра­ши­ва­ют: «А вы билеты какие-то продавали?»

Ре­бя­та, вы во­об­ще ши­ба­ну­тые? Какие би­ле­ты? Тут денег ни у кого нету. Грив­ны, ко­то­рые оста­ва­лись, – и всё. С ка­ки­ми гла­за­ми мы стали бы эти деньги брать? Мы на­ча­ли какие-то по­со­бия по­лу­чать только вес­ной, а весь пе­ри­од до этого мы про­сто про­су­ще­ство­ва­ли. Я не знаю, что мы ели. Вот про­сто не знаю. Кто что при­пёр…

Нет, это не про деньги. Тогда денег со­всем не было. Это про Ро­ди­ну. И про бу­ду­щее! Это то, что надо за­ло­жить с са­мо­го дет­ства – на уровне ко­тён­ка, ко­то­ро­му больно, ко­то­рый по­те­рял­ся, ко­то­рый там, под ма­га­зи­ном, мок­рый сидит, и его надо не пнуть, а взять и спря­тать за па­зу­ху. И при­не­сти домой. Пусть тебя ро­ди­те­ли ру­га­ют, но ты что-то дол­жен сде­лать.

Долж­на по­явиться от­вет­ствен­ность, чтобы куда-то его, ко­тён­ка этого, при­стро­ить. Взять из дома кусок кол­ба­сы. Украсть если угод­но. Будут ру­гать. И пусть ру­га­ют. Но у тебя будет по­сту­пок. Я глу­бо­ко убеж­дён, что имен­но вот это – Ро­ди­на… Мой со­бе­сед­ник часто за­мор­гал, при­под­нял очки на лоб и про­тёр глаза, как будто в них по­па­ли со­рин­ки.

Кофе был допит, раз­го­вор наш под­хо­дил к концу. Не сго­ва­ри­ва­ясь, мы оба вста­ли. – Спа­си­бо вам! – я про­тя­нул руку. – Да ладно тебе, ска­жешь тоже… – Ва­ле­рий пожал руку и при­об­нял меня, как друга, с ко­то­ры­ми давно не ви­дел­ся. Весь остав­шийся день я думал о нашей бе­се­де. О том, что граж­дан­ский ге­ро­изм не менее важен, чем во­ин­ский.

А лю­бовь к Большой Ро­дине невоз­мож­на без любви к Малой.