Возвращение Куприна в 1937-м: ошибка или осознанный выбор?

31 мая 1937 года на Бе­ло­рус­ский вок­зал Моск­вы при­был поезд из Па­ри­жа. Среди пас­са­жи­ров — седой, почти сле­пой ста­рик, ко­то­ро­го под руки вели жена и про­вод­ни­ки. Это был Алек­сандр Куп­рин — неко­гда певец рус­ской силы и стра­сти, автор «Поединка» и «Гранатового браслета», че­ло­век, чьи по­ве­сти о любви и чести знала вся чи­та­ющая Рос­сия.

Позже пи­са­тель Сте­пан Пет­ров (псев­до­ним — Ски­та­лец) с ужа­сом по­де­лит­ся сво­ими впе­чат­ле­ни­ями об этой встре­че со своим дру­гом, про­фес­со­ром Ни­ко­ла­ем Устря­ло­вым: «В сущности, Куприна нет, — есть “то, что было Куприным”». Так за­вер­ши­лась во­сем­на­дца­ти­лет­няя одис­сея че­ло­ве­ка, ко­то­рый бежал от ре­во­лю­ции, но доб­ро­вольно вер­нул­ся в со­вет­скую Рос­сию уми­рать. По­че­му?

Бег­ство из ре­во­лю­ци­он­но­го ада Осе­нью 1919 года судьба Куп­ри­на ре­ши­лась за несколько дней. Гат­чи­ну, где жил пи­са­тель с се­мьёй, 16 ок­тяб­ря за­ня­ли войска ге­не­ра­ла Юде­ни­ча. Куп­рин, ещё недав­но встре­чав­шийся с Ле­ни­ным и об­суж­дав­ший про­ект кре­стьян­ской га­зе­ты «Земля», неожи­дан­но для мно­гих по­сту­пил в Се­ве­ро-За­пад­ную армию в чине по­ру­чи­ка.

Он воз­гла­вил ре­дак­цию ар­мейской га­зе­ты «Приневский край». Но уже 3 но­яб­ря Крас­ная армия вер­ну­ла город, и пи­са­тель вме­сте с от­сту­па­ющи­ми бе­ло­гвар­дейца­ми по­ки­нул Рос­сию. В Ре­ве­ле, а затем в Хельсин­ки Куп­ри­ны столк­ну­лись с су­ро­вой ре­ально­стью эми­грант­ской жизни. Дочь пи­са­те­ля Ксе­ния вспо­ми­на­ла: «В Хельсинки, как обычно, мы остановились в гостинице “Фения” — самой лучшей, и, только поднимаясь по ее мраморным лестницам…

мы поняли, насколько мы были оборваны и неприглядны». Денег хва­та­ло только на скром­ные ком­на­ты в пан­си­она­те, а го­но­ра­ры от со­труд­ни­че­ства Куп­ри­на с эми­грант­ски­ми га­зе­та­ми едва по­кры­ва­ли рас­хо­ды. К лету 1920 года стало ясно: в Фин­лян­дии оста­ваться невоз­мож­но. «Не моя воля, что сама судьба наполняет ветром паруса нашего корабля и гонит его в Европу, — писал Куприн Репину.

— Финский паспорт у меня до 1 июня, а после этого срока будут позволять жить лишь гомеопатическими дозами». «Сирень пахнет керосином»: па­риж­ская тоска 4 июля 1920 года Куп­ри­ны при­бы­ли в Париж. Пер­вый же вечер обер­нул­ся уни­же­ни­ем. В небольшом ре­сто­ран­чи­ке на Больших бульва­рах хо­зя­ин, не поняв ви­ти­ева­тых объяс­не­ний рус­ско­го пи­са­те­ля, со­рвал ска­терть со стола и вы­гнал семью на улицу с кри­ком: «Грязные иностранцы, убирайтесь к себе домой!»

По­сте­пен­но быт на­ла­жи­вал­ся, од­на­ко ще­мя­щее чув­ство тоски по ро­дине ни­ку­да не ухо­ди­ло. «Живёшь в прекрасной стране, среди умных и добрых людей, среди памятников величайшей культуры... Но всё точно понарошку, точно развёртывается фильма кинематографа», — при­зна­вал­ся Куп­рин на стра­ни­цах очер­ка «Родина».

Куп­рин делил эту участь со сво­ими ве­ли­ки­ми со­вре­мен­ни­ка­ми. Иван Бунин, бу­ду­щий пер­вый рус­ский ла­уре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии, в те же годы в Грас­се едва сво­дил концы с кон­ца­ми. Письма и днев­ни­ки Ма­ри­ны Цве­та­евой в пе­ри­од эми­гра­ции также про­пи­та­ны чув­ством неустро­ен­но­сти, ненуж­но­сти, тоски по Рос­сии. Париж 1920-х годов стал од­но­вре­мен­но ков­че­гом и гетто рус­ской культу­ры.

Это был ки­пя­щий котёл ли­те­ра­тур­ных круж­ков, кафе и из­да­тельств, где нищие гении пы­та­лись со­хра­нить Рос­сию, ко­то­рой больше не су­ще­ство­ва­ло. По­пыт­ка об­ре­сти покой в за­го­род­ном доме под Па­ри­жем обер­ну­лась для Куп­ри­на ещё большей мукой. «Чужая обстановка, чужая земля и чужие растения на ней стали вызывать у отца горькую тоску по далёкой России, — вспоминала Ксения.

— Даже запахи земли и цветов. Он говорил, что сирень пахнет керосином». Эта фраза стала сим­во­лом его от­чуж­де­ния: даже при­ро­да ка­за­лась фальши­вой, про­пи­тан­ной чу­же­род­ны­ми за­па­ха­ми. В по­ис­ках утра­чен­но­го покоя Куп­ри­ны вновь обос­но­ва­лись в па­риж­ской квар­ти­ре на бульва­ре Мон­мо­ран­си, где и про­жи­ли сле­ду­ющие де­сять лет.

Биз­нес-ка­та­стро­фы: от пе­ре­плёт­ной лавки до рас­про­да­жи ре­лик­вий За годы эми­гра­ции Куп­ри­ны сме­ни­ли несколько ад­ре­сов, и каж­дый по­сле­ду­ющий был скром­нее преды­ду­ще­го. «Живётся нам — говорю тебе откровенно — скверно, — писал Куприн старшей дочери Лидии, оставшейся в России. — Обитаем в двух грязных комнатушках, куда ни утром, ни вечером, ни летом, ни зимой не заглядывает солнце.

Елизавета Морицовна сама стирает, стряпает и моет посуду... Ужаснее всего, что живём в кредит, то есть постоянно должны в бакалейную, молочную, мясную, булочную лавки; о зиме думаем с содроганием: повиснет новый груз — долги за уголь». По­пыт­ки на­ла­дить по­сто­ян­ный ис­точ­ник до­хо­да, по­ми­мо скуд­ных ли­те­ра­тур­ных го­но­ра­ров, обо­ра­чи­ва­лись че­ре­дой про­ва­лов.

В 1926 году Куп­ри­ны с эн­ту­зи­аз­мом от­кры­ли пе­ре­плёт­ную ма­стер­скую. Ели­за­ве­та Мо­ри­цов­на осво­ила ре­мес­ло, ра­бо­та­ла с утра до ночи, но кон­ку­рен­ция с мест­ны­ми ма­сте­ра­ми ока­за­лась непо­сильной. Рус­ские эми­гран­ты ― их по­тен­ци­альные кли­ен­ты ― сами едва сво­ди­ли концы с кон­ца­ми, а фран­цу­зы пред­по­чи­та­ли об­ра­щаться к со­оте­че­ствен­ни­кам.

После краха пе­ре­плёт­но­го дела Куп­ри­ны ре­ши­ли по­про­бо­вать себя в книж­ной тор­гов­ле. Но и книж­ный ма­га­зин­чик не при­нёс успе­ха. По­ку­па­те­лей было мало, долги росли. В 1934 году, при­знав ком­мер­че­ское по­ра­же­ние, они пре­вра­ти­ли ма­га­зин в рус­скую биб­лио­те­ку, ко­то­рая стала, ско­рее, культур­ной мис­си­ей, чем биз­не­сом.

Бо­лезнь до­че­ри Ксе­нии и до­ро­го­сто­ящее ле­че­ние в Швейца­рии вы­ну­ди­ли Куп­ри­ных дать бла­го­тво­ри­тельный вечер. Вслед за этим, чтобы от­пра­вить дочь на юг по на­сто­янию вра­чей, семья пошла на бо­лез­нен­ный шаг — устро­ила ло­те­рею. В ка­че­стве при­зов при­шлось вы­ста­вить се­мейные ре­лик­вии ― по­след­ние па­мят­ные следы их преж­ней жизни в Рос­сии.

В трид­ца­тые годы ма­те­ри­альное по­ло­же­ние немно­го улуч­ши­лось бла­го­да­ря Ксе­нии. В то время как Куп­рин му­чил­ся но­стальги­ей на бульва­ре Мон­мо­ран­си, его дочь, кра­са­ви­ца и мо­дель, жила дру­гой жиз­нью — в мире моды и кино, бук­вально про­да­вая «русский шик» взыс­ка­тельной па­риж­ской пуб­ли­ке. Она ра­бо­та­ла ма­не­кен­щи­цей, затем на­ча­ла сни­маться в кино и при­об­ре­ла из­вест­ность как ак­три­са.

Но почти все за­ра­бо­тан­ные деньги ухо­ди­ли на туа­ле­ты и ак­сес­су­ары, без ко­то­рых невоз­мож­но было удер­жаться в про­фес­сии. Мо­ло­дая жен­щи­на вполне успеш­но ин­те­гри­ро­ва­лась в ев­ро­пейскую жизнь, в то время как её отец всё глуб­же по­гру­жал­ся в про­шлое. «Как живём? Как и все русские эмигранты (кроме спекулянтов и банкиров) — чудом, воздухом», — писал Куп­рин до­че­ри Лидии.

И до­бав­лял с го­ре­чью: «Париж теперь грязен, скучен, скуп и беден. А то, что в нём есть ещё весёлого, прекрасного и вдохновенного, закрыто для нас каменной стеной». По­лит­бю­ро го­ло­су­ет «за»: цена воз­вра­ще­ния Отрыв от род­ной почвы фа­тально ска­зал­ся на даре Куп­ри­на: к на­ча­лу 1930-х его твор­че­ская энер­гия пошла на убыль.

«Русский» запас сю­же­тов и ти­па­жей, пи­тав­ший его та­лант, был из­рас­хо­до­ван. Ле­бе­ди­ной пес­ней пи­са­те­ля ока­за­лась по­весть «Жанета», за­вер­шён­ная в 1933 году, за ко­то­рой по­сле­до­ва­ло почти пол­ное ли­те­ра­тур­ное мол­ча­ние. Но глав­ным уда­ром стала бо­лезнь. С 1934 года пи­са­тель стра­дал на­ру­ше­ни­ем моз­го­во­го кро­во­об­ра­ще­ния, у него ухуд­ша­лось зре­ние.

Кроме этого, врачи ди­агно­сти­ро­ва­ли рак пи­ще­во­да. Куп­рин по­ни­мал: вре­ме­ни оста­лось мало. И тогда в его со­зна­нии окон­ча­тельно офор­ми­лась мысль, ко­то­рая му­чи­ла его все годы эми­гра­ции: он дол­жен уме­реть на ро­дине. Судьбо­нос­ной для Куп­ри­на ока­за­лась встре­ча в 1936 году с Ива­ном Би­ли­би­ным. Узнав, что ху­дож­ник со­би­ра­ет­ся в Со­вет­ский Союз, Куп­рин сде­лал неожи­дан­ное при­зна­ние о соб­ствен­ном же­ла­нии вер­нуться.

Би­ли­бин тут же от­клик­нул­ся на эту просьбу и вы­звал­ся со­действо­вать, по­обе­щав пе­ре­го­во­рить с со­вет­ским по­слом. 23 ок­тяб­ря 1936 года во­прос о воз­вра­ще­нии Куп­ри­на рас­смат­ри­ва­ло По­лит­бю­ро. «За» про­го­ло­со­ва­ли Ста­лин, Мо­ло­тов, Чу­барь и Ан­дре­ев. Во­ро­ши­лов воз­дер­жал­ся. Это го­ло­со­ва­ние по­ка­зы­ва­ет, на­сколько Ста­лин был за­ин­те­ре­со­ван в про­па­ган­дист­ском три­ум­фе: воз­вра­ще­ние из­вест­но­го пи­са­те­ля-эми­гран­та, неко­гда слу­жив­ше­го в белой армии, долж­но было про­де­мон­стри­ро­вать миру при­вле­ка­тельность со­вет­ско­го строя.

Воз­вра­ще­ние: про­па­ган­дист­ский эпи­лог (1937–1938) 29 мая 1937 года Алек­сандр Куп­рин с женой Ели­за­ве­той Мо­ри­цов­ной сели на мос­ков­ский поезд в Па­ри­же. Дочь Ксе­ния оста­лась во Фран­ции. Са­дясь в вагон, пи­са­тель про­из­нёс: «Я готов пойти в Москву пешком». 31 мая на Бе­ло­рус­ском вок­за­ле Моск­вы его встре­ча­ли пред­ста­ви­те­ли Союза пи­са­те­лей: Став­ский, Пан­фё­ров, Фа­де­ев.

Встре­ча была ор­га­ни­зо­ва­на с по­до­ба­ющей пом­пой: цветы, фо­то­гра­фы, жур­на­ли­сты. Но со­сто­яние при­ехав­ше­го про­из­ве­ло на всех удру­ча­ющее впе­чат­ле­ние. Про­фес­сор Ни­ко­лай Устря­лов за­пи­сал со слов пи­са­те­ля: «Бедняга стал развалиной, полутрупом. Не узнаёт окружающих, ничего не помнит, еле идёт, поддерживаемый женой.

Явно опоздал вернуться». Куп­ри­ных по­се­ли­ли в луч­шем но­ме­ре го­сти­ни­цы «Метрополь». Затем им вы­де­ли­ли го­су­дар­ствен­ную дачу в Го­ли­цыне. На­ча­ли го­то­вить к из­да­нию двух­том­ник из­бран­ных про­из­ве­де­ний. Со­вет­ская про­па­ган­да пред­став­ля­ла воз­вра­ще­ние пи­са­те­ля как три­умф: рас­ка­яв­шийся эми­грант вер­нул­ся на ро­ди­ну, при­знав право­ту со­вет­ско­го строя.

Но Куп­рин уже не мог ни пи­сать, ни да­вать ин­тер­вью, ни вы­сту­пать пуб­лич­но. Его речь на встре­че в «Метрополе» была невнят­ной, слу­ша­те­ли с тру­дом раз­ли­ча­ли слова. Он был почти невме­ня­ем и фи­зи­че­ски немо­щен. За пол­то­ра года в СССР из-под его пера вышел лишь один небольшой текст — очерк «Москва родная», крат­кое и ску­пое вос­по­ми­на­ние.

Есть вер­сия, что этот очерк вышел в га­зе­те «Известия» за под­пи­сью Куп­ри­на, но на самом деле его автор ― жур­на­лист Ни­ко­лай Верж­биц­кий. По­след­ние пол­то­ра года жизни пи­са­те­ля были по­свя­ще­ны лишь фи­зи­че­ско­му при­сут­ствию на род­ной земле. Куп­рин вер­нул­ся не как действу­ющий ли­те­ра­тор, а как ре­лик­вия про­шло­го.

Мы можем лишь стро­ить до­гад­ки, осо­зна­вал ли он всю слож­ность окру­жав­шей его об­ста­нов­ки, ис­пы­ты­вал ли удо­вле­тво­ре­ние или горькое разо­ча­ро­ва­ние. Но один факт не под­ле­жит со­мне­нию: свою глав­ную и по­след­нюю цель он до­стиг ― обрёл веч­ный покой на земле, ко­то­рую так любил. Жизнь Алек­сандра Ива­но­ви­ча Куп­ри­на обо­рва­лась 25 ав­гу­ста 1938 года в Ле­нин­гра­де.

По­след­ним при­ста­ни­щем пи­са­те­ля стали зна­ме­ни­тые Ли­те­ра­тор­ские мост­ки на Вол­ков­ском клад­би­ще. Выбор над­лом­лен­но­го ры­ца­ря: смерть на чужой ро­дине Воз­вра­ще­ние Куп­ри­на в СССР стало тра­ге­ди­ей че­ло­ве­ка, раз­ры­вав­ше­го­ся между непри­ми­ри­мы­ми ми­ра­ми. Он вы­брал род­ную землю, даже зная, что она стала чужой. Ре­во­лю­ция от­ня­ла у него Рос­сию, ко­то­рую он любил и вос­пе­вал.

Эми­гра­ция от­ня­ла саму воз­мож­ность жить и тво­рить. В Па­ри­же он мед­лен­но уга­сал, теряя не только здо­ро­вье, но и смысл су­ще­ство­ва­ния. Куп­рин вер­нул­ся не к преж­ней Рос­сии, а к её при­зра­ку. Со­вет­ская власть ис­пользо­ва­ла немощ­но­го ста­ри­ка для про­па­ган­дист­ских целей, пред­став­ляя его воз­вра­ще­ние как идео­ло­ги­че­скую по­бе­ду.

Но для са­мо­го пи­са­те­ля это был акт эк­зи­стен­ци­ально­го вы­бо­ра: между смер­тью на чуж­бине и смер­тью на ро­дине, пусть и неузна­ва­емо из­ме­нив­шейся. Судьба Куп­ри­на — это судьба це­ло­го по­ко­ле­ния рус­ской ин­тел­ли­ген­ции, ока­зав­шейся за­лож­ни­цей ис­то­ри­че­ско­го раз­ло­ма. Он был слиш­ком рус­ским, чтобы остаться за гра­ни­цей, и слиш­ком сво­бод­ным, чтобы быть счаст­ли­вым в ста­лин­ской Рос­сии.

Его воз­вра­ще­ние — это не ка­пи­ту­ля­ция и не рас­ка­яние, а по­след­няя по­пыт­ка об­ре­сти покой там, где на­чи­на­лась его жизнь.