«Я б Америку закрыл, слегка почистил…»: чем был потрясён Маяковский за три месяца в США

Три ме­ся­ца за оке­аном пе­ре­вер­ну­ли пред­став­ле­ния со­вет­ско­го поэта-фу­ту­ри­ста о стране небо­скрё­бов и дол­ла­ра. Он ехал за фор­мой — на­блю­де­ни­ями за пе­ре­до­вой тех­ни­кой и ра­ци­она­лиз­мом, а нашёл со­дер­жа­ние, ко­то­рое его ужас­ну­ло. Па­ра­докс за­клю­чал­ся в том, что стра­ну, ко­то­рую Ма­яков­ский невзлю­бил за­оч­но, он хотел уви­деть больше всего на свете.

В аме­ри­кан­ской визе Ма­яков­ско­му от­ка­зы­ва­ли два­жды. Слава «революционного горлопана» на­сто­ра­жи­ва­ла кон­сульских чи­нов­ни­ков. Но поэт был упрям. В мае 1925 года он решил взять Штаты из­мо­ром: купил билет до Мек­си­ки и от­пра­вил­ся в обход через Ат­лан­ти­ку, Кубу и мек­си­кан­скую гра­ни­цу. Впе­ре­ди было самое дол­гое пу­те­ше­ствие в его жизни — с 25 мая по 22 но­яб­ря 1925 года.

Что же за­став­ля­ло поэта, вос­пе­вав­ше­го со­вет­скую ре­во­лю­цию, так стре­миться в ци­та­дель ка­пи­та­лиз­ма? И по­че­му уви­ден­ное од­но­вре­мен­но вос­хи­ти­ло и от­вра­ти­ло его? От­ве­ты — в за­пи­сях са­мо­го Ма­яков­ско­го и вос­по­ми­на­ни­ях со­вре­мен­ни­ков. Битва за визу: ху­дож­ник вме­сто аги­та­то­ра «Я земной шар чуть не весь обошёл», — поды­то­жит потом Ма­яков­ский в поэме «Хорошо!»

Но до 1925 года за­пад­нее Бер­ли­на и Па­ри­жа он не бывал. Аме­ри­ка ма­ни­ла его за­дол­го до ре­альной по­езд­ки. Ещё в 1920 году в поэме «150 000 000» он от­пра­вил сво­его героя Ивана в Чи­ка­го, бук­вально водил его по ули­цам го­ро­да, ко­то­ро­го сам ни­ко­гда не видел. А в поэме «Про это» (1923) упо­ми­нал Бруклин­ский мост, слов­но уже по­бы­вал там.

Офи­ци­ально по­езд­ка имела несколько целей. Во-пер­вых, по­ли­ти­че­ская мис­сия: по­ка­зать «лицо» новой Рос­сии, рас­про­стра­нить идеи ре­во­лю­ции. Ма­яков­ский пла­ни­ро­вал встре­чи с ле­вы­ми кру­га­ми, эми­гран­та­ми, про­грес­сив­ны­ми де­яте­ля­ми ис­кус­ства. Во-вто­рых, твор­че­ский ин­те­рес: уви­деть тех­ни­че­ский про­гресс, ур­ба­низм, ин­ду­стрию — всё то, что могло стать мо­де­лью для по­стро­ения но­во­го со­вет­ско­го об­ще­ства.

Но была и тре­тья, лич­ная при­чи­на. В 1924 году у Ма­яков­ско­го слу­чил­ся кри­зис в от­но­ше­ни­ях с Лилей Брик. Как сви­де­тельство­ва­ла Эльза Три­оле, поэт пре­бы­вал в со­сто­янии острой де­прес­сии. Аме­ри­ка да­ва­ла на­деж­ду как-то пре­одо­леть этот кри­зис, на­чать новую жизнь. В Па­ри­же, от­ку­да Ма­яков­ский от­плы­вал в Аме­ри­ку, слу­чи­лась непри­ят­ность.

По офи­ци­альной вер­сии, у него укра­ли бу­маж­ник с 25 000 фран­ков — всеми деньга­ми на по­езд­ку. По неофи­ци­альной ― Ма­яков­ский эти деньги про­иг­рал. На по­мощь при­шёл Го­сиз­дат, ко­то­рый выдал аванс за бу­ду­щее че­ты­рёх­том­ное со­бра­ние со­чи­не­ний, так что 21 июня 1925 года поэт под­нял­ся на борт па­ро­хо­да «Эспань».

Окольны­ми пу­тя­ми: через океан и гра­ни­цу «Пароход маленький, вроде нашего “ГУМ’а”. Три класса, две трубы, одно кино, кафе-столовая, библиотека, концертный зал и газета “Атлантик”», — за­пи­сал Ма­яков­ский. Во­сем­на­дцать дней в оке­ане он не терял вре­ме­ни даром: писал стихи «Испания», «6 монахинь», «Атлантический океан», «Мелкая философия на глубоких местах», «Блек энд уайт», «Христофор Колумб».

Ко­рабль при­был в Га­ва­ну 5 июля. Затем — Мек­си­ка, где поэт про­дол­жил ви­зо­вые хло­по­ты. Здесь он про­был около 20 дней: по­бы­вал в на­ци­ональном музее, на кор­ри­де, по­зна­ко­мил­ся с мест­ны­ми ком­му­ни­ста­ми. И вот 27 июля 1925 года — Ла­ре­до, по­гра­нич­ный город между Мек­си­кой и США. Ан­глийским Ма­яков­ский не вла­дел.

На «ломаннейшем полуфранцузском, полуанглийском языке» он пы­тал­ся объяс­нить по­гра­нич­ни­ку цель въез­да. Ре­зультат — че­ты­ре часа в по­ли­цейском участ­ке. «Сижу четыре часа. Пришли и справились, на каком языке буду изъясняться. Из застенчивости (неловко не знать ни одного языка) я назвал французский. Меня ввели в комнату.

Четыре грозных дяди и француз-переводчик», — вспо­ми­нал поэт. Но всё обо­шлось, Аме­ри­ка при­ня­ла его как ту­ри­ста под залог в 500 дол­ла­ров. Нью-Йорк: между вос­тор­гом и разо­ча­ро­ва­ни­ем Ма­яков­ский по­се­лил­ся на «аристократической тихой» Пятой авеню. В ком­па­нии сво­его ста­ро­го друга, ху­дож­ни­ка и поэта Да­ви­да Бур­лю­ка, он ис­ко­ле­сил пол­го­ро­да.

Пер­вое впе­чат­ле­ние было оше­лом­ля­ющим. Небо­скрё­бы, ско­рость стро­ительства, мас­штаб — всё это вос­хи­ща­ло поэта-фу­ту­ри­ста, ис­кав­ше­го новые формы для но­во­го мира. «Я люблю Нью-Йорк в осенние деловые дни, в будни… Я ненавижу Нью-Йорк в воскресенье», — писал он. Это про­ти­во­ре­чие стало лейт­мо­ти­вом всей по­езд­ки.

С одной сто­ро­ны — вос­хи­ще­ние тех­ни­че­ским про­грес­сом, с дру­гой — от­вра­ще­ние к ме­щан­ству и стан­дар­ти­за­ции жизни. Но глав­ным от­кры­ти­ем Нью-Йорка стал Бруклин­ский мост. Ма­яков­ский ча­са­ми стоял на нём, лю­бу­ясь видом на город и Гуд­зон. Здесь ро­ди­лось одно из луч­ших его аме­ри­кан­ских сти­хо­тво­ре­ний ― «Бруклинский мост» (1925): Я горд вот этой стальною милей, жи­вьём в ней мои ви­де­ния вста­ли ― борьба за кон­струк­ции вме­сто сти­лей, рас­чёт су­ро­вый гаек и стали.

Это был един­ствен­ный «артефакт», со­еди­ня­ющий кра­со­ту кон­струк­ции и функ­ци­ональность, ко­то­рый пол­но­стью со­от­вет­ство­вал эс­те­ти­че­ским пред­став­ле­ни­ям поэта-кон­струк­ти­ви­ста. Но тут же, в том же сти­хо­тво­ре­нии, про­ры­ва­ет­ся со­ци­альная боль: Здесь жизнь была одним ― без­за­бот­ная, дру­гим ― го­лод­ный про­тяж­ный вой. От­сю­да без­ра­бот­ные в Гуд­зон ки­да­лись вниз го­ло­вой.

Обо­рот­ная сто­ро­на про­грес­са: ни­ще­та и ра­сизм Чем дольше Ма­яков­ский на­хо­дил­ся в Аме­ри­ке, тем больше его по­ра­жал кон­траст между бо­гат­ством и ни­ще­той. В сти­хо­тво­ре­нии «Блек энд уайт», на­пи­сан­ном после по­се­ще­ния Га­ва­ны, он со­здал прон­зи­тельный образ со­ци­альной неспра­вед­ли­во­сти: В Га­ване всё раз­гра­ни­че­но чётко: у белых дол­ла­ры, у чёр­ных — нет. По­это­му Вилли стоит со щёт­кой у «Энри Клей энд Бок, лимитед».

Ра­сизм стал для Ма­яков­ско­го сильнейшим по­тря­се­ни­ем. На Кубе и в южных шта­тах он уви­дел се­гре­га­цию, уни­же­ние аф­ро­аме­ри­кан­цев, «мировые табачные и сахарные лимитеды с десятками тысяч негров, испанцев и русских рабочих». В очер­ках «Моё открытие Америки» он писал о том, как «за красный галстук, приобщающий негра к европейской цивилизации, на гаванских плантациях сгибают в три погибели…»

Ма­яков­ский с горькой иро­ни­ей пред­ла­гал счи­тать под­лин­ны­ми аме­ри­кан­ца­ми не белых ра­си­стов, чьи вар­вар­ские обы­чаи он об­ли­чал, а чер­но­ко­жую об­щи­ну. Имен­но она, по его сло­вам, по­ро­ди­ла глав­ные культур­ные яв­ле­ния: от джаза и фокс­тро­та до «прекрасных журналов». Имен­но тем­но­ко­жие «стараются найти и находят свою связь с культурой мира», вклю­чая в свой пан­те­он Пуш­ки­на и Дюма.

В Нью-Йорке поэт бывал в Гар­ле­ме — негри­тян­ском квар­та­ле, где уви­дел по­след­ствия ра­со­вой се­гре­га­ции. Эти впе­чат­ле­ния легли в ос­но­ву сти­хо­тво­ре­ния «Сифилис», где тра­ги­че­ская ис­то­рия негри­тян­ской семьи ста­но­вит­ся об­ви­ни­тельным вы­па­дом про­тив прин­ци­па нера­вен­ства, на ко­то­ром ос­но­ва­но бур­жу­аз­ное го­су­дар­ство. Дет­ройт и завод Форда: вос­торг и ужас В Дет­ройт к Генри Форду Ма­яков­ский «шёл в большом волнении».

Завод про­из­вёл на него двойствен­ное впе­чат­ле­ние. С одной сто­ро­ны — вос­хи­ще­ние: «Чистота вылизанная. Никто не остановится ни на секунду… Ни голосов, ни отдельных погромыхиваний. Только общий серьёзный гул… За инструментальной, за штамповальной и литейной начинается знаменитая фордовская цепь... Садятся голые шасси, как будто автомобили ещё без штанов.

Кладут надколёсные крылья, автомобиль движется с вами вместе к моторщикам, краны сажают кузов, подкатываются колёса, бубликами из-под потолка беспрерывно скатываются шины, рабочие с-под цепи снизу что-то подбивают молотком». Но за этой от­ла­жен­ной «машиной» Ма­яков­ский раз­гля­дел че­ло­ве­че­скую тра­ге­дию: «В четыре часа я смотрел у фордовских ворот выходящую смену, — люди валились в трамваи и тут же засыпали, обессилев». Ста­рый фор­дов­ский ра­бо­чий, бро­сив­ший ра­бо­ту через два года из-за ту­бер­ку­лё­за, рас­ска­зал поэту прав­ду о «рае» кон­вейер­но­го про­из­вод­ства: «Это они парадную показывают, вот я бы вас повёл в кузницы на Ривер, где половина работает в огне, а другая в грязи и воде».

У ра­бо­чих не было вре­ме­ни ни на пе­ре­кус, ни на отдых, ни на лич­ную жизнь. Восьми­ча­со­вой ра­бо­чий день, ко­то­рым так гор­дил­ся Форд, на деле озна­чал «сдельщину», чтобы кон­вейер не оста­нав­ли­вал­ся ни на ми­ну­ту. Чи­ка­го: город без при­крас О Чи­ка­го Ма­яков­ский писал с осо­бым чув­ством. Ещё до по­езд­ки он со­здал поэму об этом го­ро­де («150 000 000»).

Те­перь он мог про­ве­рить свои фан­та­зии ре­ально­стью: «Критики писали, что моё Чикаго могло быть написано только человеком, никогда не видавшим этого города. Говорили: если я увижу Чикаго, я изменю описание. Теперь я Чикаго видел. Я проверил поэму на чикагцах — она не вызывала у них скептических улыбок — наоборот, как будто показывала другую чикагскую сторону».

В Чи­ка­го поэт стал сви­де­те­лем за­ба­стов­ки на фаб­ри­ке, по­бы­вал на бойнях — «одно из гнуснейших зрелищ моей жизни». Он уви­дел город, ко­то­рый «не стыдится своих фабрик, не отступает с ними на окраины». Но за этой чест­но­стью скры­ва­лась же­сто­кость: «Чикаго — место сенсационных убийств, место легендарных бандитов».

Элли Джонс: тайная лю­бовь за оке­аном Но поэта в Аме­ри­ке вол­но­ва­ли не только со­ци­альные кон­тра­сты. На одном из по­эти­че­ских ве­че­ров в Нью-Йорке Давид Бур­люк по­зна­ко­мил его с рус­ской эми­грант­кой Ели­за­ве­той Зи­берт, из­вест­ной как Элли Джонс. Она ра­бо­та­ла пе­ре­вод­чи­цей и по­мо­га­ла Ма­яков­ско­му об­щаться с окру­жа­ющи­ми.

Три ме­ся­ца ро­ма­на пе­ре­вер­ну­ли жизнь обоих. Они ви­де­лись каж­дый день, по­се­ща­ли би­льярд­ные, кафе, джаз-клубы, от­ды­ха­ли на бе­ре­гу Гуд­зо­на. Пер­вой услы­ша­ла сти­хо­тво­ре­ние «Бруклинский мост» имен­но Элли — Ма­яков­ский на­пи­сал его сразу после того, как они вме­сте по­се­ти­ли мост. Через семь ме­ся­цев после отъез­да поэта, 15 июня 1926 года у Элли ро­ди­лась дочь — Хелен Пат­ри­сия Джонс.

В миру её будут знать как Пат­ри­сию Томп­сон, а в Рос­сии — как Елену Вла­ди­ми­ров­ну Ма­яков­скую. Ма­яков­ский узнал о рож­де­нии до­че­ри из письма и был счаст­лив. «Две милые мои Элли. Я по вам уже соскучился... Целую вам все восемь лап», — писал он ма­те­ри и до­че­ри. Уви­деть дочь Ма­яков­ско­му уда­лось только раз — в 1929 году в Ницце, куда он при­ехал из Па­ри­жа.

Трёх­лет­няя Пат­ри­сия по­да­ри­ла отцу пар­ке­ров­скую ручку. Больше они не встре­ча­лись. В пред­смерт­ной за­пис­ке 14 ап­ре­ля 1930 года поэт не упо­мя­нул о до­че­ри, воз­мож­но, чтобы убе­речь её от пре­сле­до­ва­ний НКВД. В за­пис­ной книж­ке № 67 оста­лось только одно слово, на­пи­сан­ное ка­ран­да­шом: «Дочка». Тайна аме­ри­кан­ской до­че­ри Ма­яков­ско­го была рас­кры­та только в 1991 году, когда 65-лет­няя Пат­ри­сия Томп­сон ре­ши­лась рас­ска­зать ис­то­рию своих ро­ди­те­лей: «Полонская сказала мне, что отец сделал это, чтобы нас защитить.

Её он защитил, когда включил в завещание, а нас — наоборот, не упомянув. Я не уверена, что дожила бы спокойно до этих дней, если бы тогда НКВД стало известно, что у советского поэта Маяковского в Америке растёт ребёнок от дочери кулака. Я знаю, что он любил меня, что ему в радость было стать отцом.

Но он боялся. Быть женой или ребёнком инакомыслящего было небезопасно. А Маяковский становился инакомыслящим: если вы прочитаете его пьесы, то увидите, что он критиковал бюрократию и то направление, в котором двигалась революция. Мать не винила его, и я не виню». Из ин­тер­вью Пат­ри­сии Томп­сон с Ана­ста­си­ей Ор­лян­ской «Моё открытие Америки»: что понял поэт Па­ро­ход «Рошамбо» увёз Ма­яков­ско­го из Аме­ри­ки 28 ок­тяб­ря 1925 года.

Впе­ре­ди были вы­ступ­ле­ния в со­вет­ских го­ро­дах, где поэт рас­ска­зы­вал об уви­ден­ном за оке­аном. В ав­гу­сте 1926 года вышла книга очер­ков «Моё открытие Америки» — едкая, страст­ная, пол­ная со­ци­альной боли. Ма­яков­ский уви­дел в Аме­ри­ке глав­ное про­ти­во­ре­чие ка­пи­та­лиз­ма. Стра­на, со­здав­шая неве­ро­ят­ные тех­но­ло­гии, ока­за­лась неспо­соб­ной со­здать спра­вед­ли­вое об­ще­ство.

Небо­скрё­бы со­сед­ство­ва­ли с тру­що­ба­ми. Кон­вейе­ры Форда пре­вра­ща­ли людей в при­дат­ки машин. Го­ро­да уто­па­ют в огнях элек­три­че­ства, но бо­га­тые люди пред­по­чи­та­ют ужи­нать при све­чах, играя в «старину». Осо­бен­но по­ра­зи­ло поэта от­сут­ствие связи между тех­ни­че­ским про­грес­сом и че­ло­ве­че­ским раз­ви­ти­ем. Как от­ме­чал ли­те­ра­ту­ро­вед Олег Проску­рин: «Он ожидал, что новый город, центр новой технологической цивилизации должен создать какие-то новые формы быта, человеческих отношений, продуцировать новые ценности.

И вдруг он с удивлением наблюдает… архаичность». И всё же Аме­ри­ка дала Ма­яков­ско­му больше, чем он ожи­дал. Она по­да­ри­ла ему новую лю­бовь и дочь, о ко­то­рых он мол­чал, но пом­нил до по­след­не­го дня. Она дала ма­те­ри­ал для це­ло­го цикла сти­хо­тво­ре­ний, среди ко­то­рых — ше­девр «Бруклинский мост». Она за­ста­ви­ла по-но­во­му осмыс­лить за­да­чи со­вет­ско­го стро­ительства: взять у ка­пи­та­лиз­ма форму, но на­пол­нить её иным, че­ло­веч­ным со­дер­жа­ни­ем.

Па­ра­докс про­ща­ния В на­ча­ле де­каб­ря 1925 года в мос­ков­ском По­ли­тех­ни­че­ском музее Ма­яков­ский делал до­клад «Моё открытие Америки». Зал был пе­ре­пол­нен. Мос­ков­ский кор­ре­спон­дент «Нью-Йорк таймс» оза­гла­вил свою за­мет­ку: «Красный поэт изображает нас помешанными на долларах». Под­за­го­ло­вок гла­сил: «Деньги определяют наше искусство, любовь, мораль и правосудие».

В сти­хо­тво­ре­нии «Разговор с фининспектором о поэзии» (1926) Ма­яков­ский при­зна­вал­ся: «Я в долгу перед бродвейской лампионией». Он чув­ство­вал, что не смог опи­сать Аме­ри­ку так, как она того за­слу­жи­ва­ла: во всей её слож­но­сти и про­ти­во­ре­чи­во­сти. Стра­на, ко­то­рую он хотел «закрыть и слегка почистить», на­все­гда оста­лась в его сти­хах и в его серд­це.

В конце кон­цов, в очер­ках поэта есть ин­те­рес­ные мысли, ко­то­рые можно при­нять за про­ро­че­ство: «Перед работниками искусства встаёт задача Лефа: не воспевание техники, а обуздание её во имя интересов человечества. Не эстетическое любование железными пожарными лестницами небоскрёбов, а простая организация жилья. Что автомобиль?..

Автомобилей много, пора подумать, чтобы они не воняли на улицах <...> Безмоторный полёт, беспроволочный телеграф, радио, бусы, вытесняющие рельсовые трамваи, собвеи, унёсшие под землю всякую видимость <...> Может быть, завтрашняя техника, умильонивая силы человека, пойдёт по пути уничтожения строек, грохота и прочей технической внешности».

Аме­ри­ка для Ма­яков­ско­го стала зер­ка­лом, в ко­то­ром от­ра­зи­лась не только мощь столь же­лан­но­го для него тех­но­кра­ти­че­ско­го бу­ду­ще­го, но и тём­ная без­дна, в ко­то­рую это бу­ду­щее может ска­титься без че­ло­веч­ной идео­ло­гии. Он уви­дел, что сталь и бетон — всего лишь обо­лоч­ка, под­лин­ным со­дер­жа­ни­ем ци­ви­ли­за­ции оста­ёт­ся че­ло­век. Его от­кры­тие ока­за­лось горьким: можно по­стро­ить Бруклин­ский мост, но не по­стро­ить мост между ра­са­ми и клас­са­ми.

Эта по­езд­ка на­все­гда раз­де­ли­ла его мир на «до» и «после», за­ста­вив смот­реть на со­вет­ский про­ект через приз­му уви­ден­но­го за оке­аном: не только с вос­тор­гом, но и с тре­во­гой.