«Я принадлежу русскому языку»: 30 лет назад умер Иосиф Бродский

Трид­цать лет назад в Нью-Йорке умер Иосиф Брод­ский (1940–1996). Только сейчас со­вре­мен­ная рус­ская по­эзия осво­бож­да­ет­ся от его вли­яния, ко­то­рое (осо­бен­но в от­но­ше­нии ли­те­ра­тур­ной мо­ло­дё­жи) дол­гое время было действи­тельно огром­но. Счи­таю, что для новых вре­мён ак­ту­альнее иные вли­яния, иные ори­ен­ти­ры… Но это, может быть, и к луч­ше­му: на­ко­нец-то пе­ре­чи­та­ем его стихи и эссе спо­койно, от­ка­зав­шись от вос­хва­ле­ния или нис­про­вер­же­ния.

Хочу вспом­нить несколько вы­ска­зы­ва­ний Иоси­фа Алек­сан­дро­ви­ча о вещах, ко­то­рые про­дол­жа­ют оста­ваться прин­ци­пи­ально важ­ны­ми и се­год­ня. «Мне горько уезжать из России» В 1972 году, сразу перед эми­гра­ци­ей (ко­то­рая от­нюдь не была доб­ро­вольной, через несколько лет Брод­ский шут­ли­во на­пи­шет об этом « я сменил империю. Этот шаг продиктован был тем, что несло горелым» ), он от­пра­вил письмо ру­ко­во­ди­те­лю СССР Л.

И. Бреж­не­ву. Брод­ский про­сил поз­во­лить ему участ­во­вать в оте­че­ствен­ном ли­те­ра­тур­ном про­цес­се (на­при­мер, в ка­че­стве пе­ре­вод­чи­ка). От­ве­та не по­лу­чил. Од­на­ко на­пи­сан­ное оста­лось, стало ши­ро­ко из­вест­ным — думаю, умест­но про­ци­ти­ро­вать это письмо ещё раз: «Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя её частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет.

Язык — вещь более древняя и более неизбежная, чем государство. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого живёт, а не клятвы с трибуны. Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей.

Всё плохое, что выпадало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас. Ибо, переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге». Нельзя не за­ме­тить, на­сколько да­ле­ки эти бла­го­род­ные, глу­бо­кие слова от эмо­ций по­спеш­но бе­гу­щих из Рос­сии ны­неш­них оби­жен­ных «релокантов»!

Неуди­ви­тельно, что они объяви­ли Брод­ско­го чуть ли не «ватником» и сбро­си­ли с па­ро­хо­да со­вре­мен­но­сти (их со­вре­мен­но­сти, само собой, ре­ло­кант­ской). «В сторону личности» Судьба книж­ной культу­ры вол­но­ва­ла Брод­ско­го ещё тогда, когда пря­мой угро­зы этой культу­ры (той, что мы видим сейчас) вроде бы и не было. Но он был оза­бо­чен тем, что люди стали меньше чи­тать, осо­бен­но по­эзии и се­рьёз­ных книг.

Как и тем, что культу­ра со­сре­до­та­чи­ва­ет­ся в руках меньшин­ства. «В истории нашего вида, в истории «сапиенса», книга — фе­но­мен ан­тро­по­ло­ги­че­ский, ана­ло­гич­ный по сути изоб­ре­те­нию ко­ле­са. Воз­ник­шая для того, чтоб дать нам пред­став­ле­ние не столько о наших ис­то­ках, сколько о том, на что «сапиенс» этот спо­со­бен, книга яв­ля­ет­ся сред­ством пе­ре­ме­ще­ния в про­стран­стве опыта со ско­ро­стью пе­ре­во­ра­чи­ва­емой стра­ни­цы…

Бег­ство это — бег­ство в сто­ро­ну необ­ще­го вы­ра­же­ния лица, в сто­ро­ну чис­ли­те­ля, в сто­ро­ну лич­но­сти, в сто­ро­ну част­но­сти. По чьему бы об­ра­зу и по­до­бию мы не были со­зда­ны, нас уже пять мил­ли­ар­дов, и дру­го­го бу­ду­ще­го, кроме очер­чен­но­го ис­кус­ством, у че­ло­ве­ка нет… Во вся­ком слу­чае по­ло­же­ние, при ко­то­ром ис­кус­ство во­об­ще и ли­те­ра­ту­ра в част­но­сти яв­ля­ет­ся до­сто­яни­ем (пре­ро­га­ти­вой) меньшин­ства, пред­став­ля­ет­ся мне нездо­ро­вым и угро­жа­ющим».

За­ви­си­мость от языка Ну а на­блю­де­ние Брод­ско­го о тех­ни­ке и самой при­ро­де со­чи­не­ния сти­хов, по­жа­луй, самое тон­кое и глу­бо­кое, что я читал на этот счёт. И — аб­со­лют­но вер­ное. «Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлён тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал.

Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение — колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса...

Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом». Это — за­клю­чи­тельные, самые удар­ные слова его «Нобелевской лекции» 1987 года. Не быть жерт­вой А этот совет Брод­ско­го вы­пуск­ни­кам од­но­го из аме­ри­кан­ских уни­вер­си­те­тов вполне можно при­ме­нить и к любой пер­со­нальной био­гра­фии, и к жизни целых на­ро­дов и стран.

Вся­че­ски из­бе­гайте при­пи­сы­вать себе ста­тус жерт­вы... Каким бы от­вра­ти­тельным ни было ваше по­ло­же­ние, ста­райтесь не ви­нить в этом внеш­ние силы: ис­то­рию, го­су­дар­ство, на­чальство, расу, ро­ди­те­лей, фазу луны, дет­ство, несвое­вре­мен­ную вы­сад­ку на гор­шок и т. д. Меню об­шир­ное и скуч­ное, и сами его об­шир­ность и скука до­ста­точ­но оскор­би­тельны, чтобы вос­ста­но­вить разум про­тив пользо­ва­ния им.

В мо­мент, когда вы воз­ла­га­ете вину на что-то, вы под­ры­ва­ете соб­ствен­ную ре­ши­мость что-ни­будь из­ме­нить… Всё так. Про­ве­ре­но бес­чис­лен­ны­ми судьба­ми и це­лы­ми ис­то­ри­че­ски­ми эпо­ха­ми…