«Я работаю, как вельможа»: к 95-летию поэта Николая Анциферова

Его на­зы­ва­ли луч­шим шах­тёр­ским по­этом. Воз­мож­но, спу­стя годы, до­жи­ви он до седин, в нём успе­ли бы раз­гля­деть и глу­бо­ко­го ав­то­ра с усто­яв­шим­ся ми­ро­воз­зре­ни­ем. Но он ушёл рано, оста­вив после себя лишь несколько сбор­ни­ков, из­дан­ных в До­нец­ке и Москве, несколько из­вест­ных строк, за ко­то­ры­ми не только лич­ная судьба, но и душа, облик це­ло­го Дон­бас­са…

28 ок­тяб­ря 1930 года в Ма­ке­ев­ке в потом­ствен­ной шах­тёр­ской семье ро­дил­ся Ни­ко­лай Сте­па­но­вич Ан­ци­фе­ров . Се­год­ня поэту ис­пол­ни­лось бы 95 лет. Я ра­бо­таю, как вельмо­жа, Я ра­бо­таю только лёжа. Не найти ра­бо­тен­ки краше, Не для каж­до­го эта честь. Это – только в забое нашем: Только лёжа – ни встать, ни сесть.

Эти стро­ки зна­ко­мы мно­гим, и уж точно каж­до­му в Дон­бас­се. Из них сразу ста­но­вит­ся по­нят­но, что «вельможа» – это шах­тёр, и уго­лёк он ру­ба­ет в узком штре­ке, вы­со­та ко­то­ро­го порой не больше метра… Мо­ло­дой гор­няк ма­ке­ев­ской шахты им. Ба­то­ва знал, о чём писал, по­то­му что про­шёл эту под­зем­ную школу лично: Я хочу ска­зать о зем­ля­ках.

Может быть, по­лу­чит­ся ко­ря­во, Всё-таки Гор­няк о гор­ня­ках, Как могу, Ска­зать Имею право… Когда Ни­ко­лаю едва ис­пол­ни­лось 11 лет, на­ча­лась Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная война, голод, раз­ру­ха. И рас­стре­лы мир­ных жи­те­лей, на ко­то­рые при­во­ди­ли даже школьни­ков. Среди этих детей был и Коля Ан­ци­фе­ров. Позд­нее он на­пи­сал цикл под на­зва­ни­ем «Оккупация», в ко­то­ром осо­бен­но по­тря­са­ет своей ху­до­же­ствен­ной до­ку­мен­тально­стью сти­хо­тво­ре­ние «Расстрел».

При­ве­ду лишь небольшой фраг­мент страш­но­го сви­де­тельства, за­пе­чат­лён­но­го гла­за­ми ре­бён­ка и стро­кой поэта. Офи­цер, мо­ло­дой че­ло­век, Иде­альная внеш­ность ра­со­вая, Сма­ко­вал ро­стов­ский «Казбек», На ла­до­ни мо­нет­ку под­бра­сы­вая. Пред­ло­жил, чтобы мы на порт­фе­ли (Дабы не про­сту­диться) сели, Осто­рож­но — земля сырая!

По­же­лав про­жить по сто лет, Эле­гант­но до­стал пи­сто­лет. Плен­ных вы­ве­ли из сарая… После войны Ни­ко­лай окон­чил ре­мес­лен­ное учи­ли­ще и ра­бо­тал на шахте элек­тро­сле­са­рем. Пер­вая его пуб­ли­ка­ция со­сто­ялась 20 мая 1951 года в га­зе­те «Макеевский рабочий», позже – в «Комсомольце Донбасса». До­нец­кий жур­на­лист и друг поэта Ана­то­лий Мар­ты­нов вспо­ми­нал: «Он принёс к нам в редакцию много грубоватых, но очень метких и точных шахтёрских словечек и выражений – из них и составлялся неповторимый шахтный «запах» его сти­хов».

Окон­чив ве­чер­нюю школу, Ни­ко­лай по­сту­пил в Ли­те­ра­тур­ный ин­сти­тут им. Горько­го в Москве, где его та­лант за­ме­ти­ли и оце­ни­ли Ни­ко­лай Ти­хо­нов, Яро­слав Сме­ля­ков, Алек­сандр Твар­дов­ский, Ни­ко­лай Асеев. Ев­ге­ний Ев­ту­шен­ко, пуб­ли­куя стихи Ан­ци­фе­ро­ва в жур­на­ле «Огонёк», от­ме­чал: «Сверкая яростно голубыми глазами, он читал нам стихи, утверждая великое подземное братство»...

А став­ший Ни­ко­лаю близ­ким дру­гом ма­стер Ли­тин­сти­ту­та Сер­гей Смир­нов на­пи­сал так: «Стихи Николая Анциферова похожи на куски антрацита, в которых сконцентрированы твердость и пламя, весомость и энергия», «В них светился огонёк юмора. В них присутствовала разговорная интонация и афористичность — неотъемлемые элементы сочной народной речи…» Кста­ти фра­зео­ло­гизм «В белых тапочках и в гробу», ко­то­рый ис­пользо­ван во все­на­род­но лю­би­мом фильме «Бриллиантовая рука», ушёл в народ из иро­ни­че­ско­го сти­хо­тво­ре­ния Ан­ци­фе­ро­ва «Крещение».

По сю­же­ту мо­ло­дой шах­тёр после про­из­вод­ствен­ной ссоры в забое в серд­цах пред­ста­вил сво­его на­чальни­ка-бри­га­ди­ра в гробу в белых та­поч­ках. Их раз­молв­ка была недол­гой, и уже ве­че­ром они по­ми­ри­лись. В ко­рот­кой био­гра­фии Ни­ко­лая Ан­ци­фе­ро­ва ярким ро­счер­ком вы­де­ля­ет­ся его встре­ча с Жаном Полем Сарт­ром . Фран­цуз-фи­ло­соф в Москве зна­ко­мил­ся с со­вет­ски­ми пи­са­те­ля­ми, в том числе по­се­тил Ли­те­ра­тур­ный ин­сти­тут.

Он вни­ма­тельно всмат­ри­вал­ся в лица сту­ден­тов, пока рек­тор вуза од­но­го за дру­гим пред­став­лял их, при­гла­шая вы­сту­пить. И почти каж­до­му Сартр за­да­вал един­ствен­ный во­прос: – По­че­му вы ре­ши­ли стать по­этом? И в ответ слы­шал: быть по­лез­ным сво­ему на­ро­ду, слу­жить Ро­дине, хочу вос­петь руки ра­бо­че­го клас­са… Сартр ску­чал.

Пока не вышел Ан­ци­фе­ров и не ру­ба­нул сво­его «Вельможу». Фран­цуз встре­пе­нул­ся: – С тобою всё ясно, юноша! Ты здесь на­хо­дишься по при­чине та­лан­та. Та­лант и только та­лант может вос­петь свою ро­ди­ну... На­де­юсь, это ты тоже понял!? – пе­ре­ве­ли «вельможе» слова Сарт­ра. Ан­ци­фе­ров за­сме­ял­ся: – Я за­хо­тел стать по­этом, по­то­му что знаю: де­воч­ки по­этов любят.

Жан Поль Сартр вско­чил со сво­его места, обнял шут­ни­ка и про­из­нёс: – Из тебя выйдет поэт. И – большой! Как твоя фа­ми­лия? Я буду сле­дить за тобой... Когда я вы­хо­жу из-под земли, так улы­ба­юсь солн­цу, будто с ним не ви­дел­ся сто тысяч лет и зим, и вдруг уви­дел, выйдя из земли. Домой я мимо клад­би­ща иду.

Я воз­дух пью — и не могу на­питься. На нашем клад­би­ще, как в го­род­ском саду: цве­тёт ака­ция, на­сви­сты­ва­ют птицы… «Привет, ребята. Я опять в гостях», — скажу, сняв кепку, хол­ми­кам мо­гильным. И под ака­ци­ей с тра­вин­кою в зубах усну бес­печ­ным, мо­ло­дым и сильным. Я час про­сплю. А может быть, все пять. Меня раз­бу­дит род­ствен­ни­ца чья-то и ска­жет, что на­клю­кал­ся опять, что ни­че­го не до­ро­го, не свято…

Вы, люди-судьи, не все­гда правы: я пьян не от бу­ты­лоч­но­го зелья — я опья­нел, придя из под­зе­ме­лья, от сви­ста птиц, от зе­ле­ни травы… Но я пе­ре­чить жен­щине не стану. Я ви­но­ват. Я из­ви­нюсь. Я вста­ну. Уйду, не под­ни­мая го­ло­вы. А зав­тра выйду из земли, так улы­ба­ясь солн­цу, будто с ним не ви­дел­ся сто тысяч лет и зим…

(«Я солнцу рад») По окон­ча­нию ин­сти­ту­та Ан­ци­фе­ров при­шёл ра­бо­тать за­ве­ду­ющим от­де­лом по­эзии в ещё мо­ло­дой жур­нал «Москва». Пер­вый, сиг­нальный эк­зем­пляр, в ко­то­ром среди чле­нов ред­кол­ле­гии сто­яло его имя, он при­вёз в род­ную Ма­ке­ев­ку. Сюда он при­ез­жал часто, встре­чал­ся с дру­зья­ми из го­род­ской га­зе­ты «Макеевский рабочий», читал им самые новые стихи, ко­то­рые не пе­ча­та­ла ещё ни одна ма­ши­нист­ка, но зато на утро они уже вы­хо­ди­ли в све­жем но­ме­ре «Макраба».

ДАЙ, ТО­ВА­РИЩ, ЗА­КУ­РИТЬ Гор­ня­ку без этой фразы Дня, по­жа­луй, не про­жить, Только вы­ехал и сразу: – Дай, то­ва­рищ, за­ку­рить. У него в ко­стю­ме, в бане Па­пи­ро­сы есть в кар­мане. Но вот в том-то и сек­рет, Что при нем сейчас их нет. Как по­ло­же­но, на славу По­тру­дил­ся нынче он, Сверх за­да­ния из лавы Угля дал нема­ло тонн.

И ему в ми­ну­ту эту После смены тру­до­вой, За­ку­рить милее нету По до­ро­ге к лам­по­вой, Ведь по­верьте, что шах­те­ру - Будь он ста­рым, мо­ло­дым - Слаще меда в эту пору Па­пи­ро­сы горький дым. Если только что из штре­ка, То при­ят­нее «Казбека» Для него табак любой - И «Ракета», и «Прибой». Он за­тя­нет­ся – аж охнет - И се­кун­ду-две – мол­чок, От души потом при­чмок­нет: – Ух!

Вот это та­ба­чок! И дымок, что след ра­ке­ты, Плав­но пу­стит к небе­сам. Неку­ря­щий, видя это, За­ку­рить непрочь бы сам. И скажу я в за­клю­че­нье, Что вошла в шах­тер­ский быт Фраза важ­но­го зна­че­нья: «Дай, товарищ, закурить!» МОЛ­ЧА­НИЕ – НЕ ЗО­ЛО­ТО В небе блед­ным по­лу­кру­гом Обо­зна­че­на луна. Мы сиди вдво­ём с по­дру­гой.

Я молчу, мол­чит она. Ти­ши­на. Лишь вен­ти­ля­тор Тянет песню, как пчела... Я не важ­ный аги­та­тор, Да ещё в таких делах... Хо­ро­шо в кино, в ро­ма­нах... Там влюб­лен­ным бла­го­дать - Не ис­кать слова в кар­ма­нах, Мне ж – в кар­мане не до­стать. У меня со­всем дру­гое - Мысли роем по углам: Ну, как встре­чу – всё от­крою.

Только воз и ныне там. Ведь по­верьте, что при встре­че Я ли­ша­юсь дара речи. – Что ж, – про­мол­вишь на про­ща­нье. И она от­ве­тит: – Что ж... – До сви­да­нья... – До сви­да­нья... Нет, то­ва­ри­щи, в мол­ча­нье Вряд ли зо­ло­то найдёшь. УГОЛЬНАЯ ПЫЛЬ Она по­лез­на ли, вред­на ли - О том пусть ду­ма­ют врачи. Еще в пе­лен­ках мы узна­ли, Что пыль, ко­неч­но, не харчи.

Но под зем­лей её вды­хая, Со­всем не ду­ма­ем о том, Что – ах, какая пыль пло­хая! Что с нами ста­нет­ся потом. От пыли мы страш­ны как черти, Но на здо­ро­вье жалоб нет. Не знаю точно – сколько лет, Но будем жить До самой смер­ти! Ни­ко­лая Сте­па­но­ви­ча Ан­ци­фе­ро­ва не стало 16 де­каб­ря 1964 года, когда ему было 34 года.

По­хо­ро­нен на Ва­ганьков­ском клад­би­ще. Его близ­кий друг, поэт Ни­ко­лай Руб­цов по­свя­тил его па­мя­ти одно из луч­ших своих сти­хо­тво­ре­ний, в ко­то­ром пе­ре­пле­лись прон­зи­тельные чув­ства и пе­чальное пред­ви­де­ние: ПА­МЯ­ТИ АН­ЦИ­ФЕ­РО­ВА На что ему отдых такой? На что ему эта оби­тель, Клад­би­щен­ский этот покой - Ми­нув­ше­го страж и хра­ни­тель?

– Вы, юноши, нра­ви­тесь мне! - Го­ва­ри­вал он ми­мо­хо­дом, Когда на жи­тейской волне Но­сил­ся с хо­ро­шим на­ро­дом. Среди бол­ту­нов и чудил Шумел, над вином на­кло­ня­ясь, И тихо потом ухо­дил, Как будто за все из­ви­ня­ясь... И нынче, яв­ля­ясь в бреду, Зовет он тоск­ли­во, как вьюга! И я, со­дро­га­ясь, иду На голос поэта и друга.

Но – пусто! Меж белых могил Лишь бро­дит ме­тельная скрип­ка... Он нас на земле по­се­тил, Как чей-то при­вет и улыб­ка. Увы, стихи ока­за­лись про­ро­че­ски­ми. Будто во­ис­ти­ну на голос поэта и друга ушел вско­ре из зем­ной жизни и сам Ни­ко­лай Руб­цов. НА ЭТОМ ДОМЕ На этом доме не при­кре­пят Ме­мо­ри­ально­го квад­ра­та.

Про­хо­же­го не бро­сит в тре­пет На­по­ми­на­нье, что когда-то Здесь жил шах­тер: Слова и даты. По­ду­ма­ешь, какая драма! Я как шах­тер не пре­тен­дую, Чтобы рас­хо­до­ва­ли мра­мор На пу­стя­ко­ви­ну такую. И го­ре­вать об этом нече­го. Шах­тер не ма­стер сы­пать жа­ло­бы. Не надо нас уве­ко­ве­чи­вать, А не за­быть Не по­ме­ша­ло бы!..