Забытые слова из произведений Пастернака: что они значили в его время

Ли­те­ра­ту­ра — живой ор­га­низм, и в ней не только об­ра­зы и ме­та­фо­ры, но и слова, ко­то­рые уми­ра­ют или ме­ня­ют зна­че­ние. Когда чи­та­ешь Па­стер­на­ка — «Доктора Живаго» или стихи, то ло­вишь себя на ощу­ще­нии: текст зву­чит не как при­выч­ная проза, а как за­пись го­ло­са про­шло­го. И часть этого эф­фек­та рож­да­ет­ся бла­го­да­ря сло­вам, ко­то­рые для со­вре­мен­но­го чи­та­те­ля бы­ва­ют ар­ха­ич­ны или непо­нят­ны.

Что же они зна­чи­ли в своё время? По­че­му ис­чез­ли? И что мы те­ря­ем вме­сте с ними? Язык эпохи Па­стер­нак про­жил жизнь, ко­то­рая вме­сти­ла несколько язы­ко­вых пла­стов: до­ре­во­лю­ци­он­ную Моск­ву с её «пролетками» и «фонарщиками», годы Граж­дан­ской войны, когда в ходу были «френчи» и «комиссары», со­вет­скую по­все­днев­ность 1930-х с её «гармошкой», «фельетонами» и «субботниками».

В его прозе и по­эзии язык от­ра­жа­ет эти сдви­ги. И если мы не по­ни­ма­ем слова, мы те­ря­ем часть ре­ально­сти, за­фик­си­ро­ван­ной в тек­сте. «Извозчик» и «пролетка»: транс­порт ис­чез­нув­шей Моск­вы «Достать пролетку. За шесть гривен, Чрез благовест, чрез клик колёс, Перенестись туда, где ливень Ещё шумней чернил и слёз».

— такие сцены встре­ча­ют­ся у Па­стер­на­ка. Из­воз­чик — че­ло­век, во­зив­ший пас­са­жи­ров по го­ро­ду на ло­ша­ди. До ре­во­лю­ции это была рас­про­стра­нён­ная про­фес­сия, как се­год­ня так­сист. Про­лёт­ка — лёг­кая дву­кол­ка для од­но­го-двух пас­са­жи­ров. Де­шё­вая альтер­на­ти­ва более «солидным» эки­па­жам. Эти слова со­хра­ни­ли не только транс­порт­ную ре­альность, но и со­ци­альный ко­ло­рит.

В про­лёт­ке ехали сту­ден­ты, жур­на­ли­сты, мел­кие чи­нов­ни­ки. Для ин­тел­ли­ген­ции это был знак сво­бо­ды и де­мо­кра­тич­но­сти. Се­год­ня же слово зву­чит му­зейно, но тогда — аб­со­лют­но буд­нич­но. «Фонарщик»: про­фес­сия на гра­ни­це мифа «Фонарщик прошёл по улице, и дома погрузились в жёлтый свет». Се­год­ня фо­нар­щик ка­жет­ся почти ска­зоч­ным пер­со­на­жем, срод­ни ге­ро­ям дет­ских кни­жек.

Но в на­ча­ле ХХ века это была вполне кон­крет­ная про­фес­сия: че­ло­век, от­ве­чав­ший за за­жи­га­ние и ту­ше­ние га­зо­вых фо­на­рей. Элек­три­фи­ка­ция Моск­вы в 1920-е сде­ла­ла слово уста­рев­шим, но в па­мя­ти чи­та­те­лей оно ещё жило. Для Па­стер­на­ка фо­нар­щик — не только бы­то­вая фи­гу­ра, но и сим­вол пе­ре­ход­ной эпохи, когда ста­рый мир усту­пал место но­во­му.

«Гармонь» и «гармошечник»: му­зы­ка улиц В «Докторе Живаго» зву­чат мо­ти­вы гар­мош­ки. Для нас гар­монь — ат­ри­бут де­ре­вен­ских празд­ни­ков или со­вет­ской «стилизации», но в 1920-е она была вез­де­су­щим ин­стру­мен­том. Гар­мо­шеч­ник, как го­во­ри­ли в на­ро­де, или сло­вар­ное «гармонист» был цен­тром любой де­ре­вен­ской ком­па­нии.

Во­круг него со­би­ра­лись, как се­год­ня во­круг му­зы­кан­та с ко­лон­кой. Гар­монь несла не только ве­се­лье, но и но­во­сти: на­иг­ры­ши со­про­вож­да­лись ча­стуш­ка­ми, где вы­сме­ива­лись со­се­ди, об­суж­да­лись по­ли­ти­че­ские со­бы­тия, под­шу­чи­ва­ли над вла­стью. У Па­стер­на­ка этот звук — голос на­ро­да, фольк­лор­ный хор, ко­то­рый всту­па­ет в диа­лог с судьба­ми ге­ро­ев.

«Френч» и «шинель»: одеж­да как язык сим­во­лов Важ­ный слой языка Па­стер­на­ка — одеж­да. Френч (от франц. français — «французский») — курт­ка с по­ясом и на­клад­ны­ми кар­ма­на­ми, вве­дён­ная в моду ещё ге­не­ра­лом фран­цуз­ской армии. «Френч» при­шёл в рус­ский язык через ан­глийское french и слу­жил опи­са­ни­ем мун­ди­ро­во­го ки­те­ля в стиле фран­цуз­ской армии.

В Рос­сии в на­ча­ле ХХ века её но­си­ли офи­це­ры, но после ре­во­лю­ции френч стал сим­во­лом «нового человека». В нём хо­ди­ли ко­мис­са­ры, пар­тийные де­яте­ли, мо­ло­дые поэты. Ши­нель — тя­жё­лое пальто во­ен­но­го об­раз­ца. Сим­вол ста­рой армии, дис­ци­пли­ны и служ­бы. Ши­нель как фор­мен­ная вещь со­хра­ня­лась и в Крас­ной армии ран­них со­вет­ских лет.

В 1920–30-е её про­дол­жа­ли но­сить сол­да­ты, пусть и в уменьшен­ном мас­шта­бе, по­это­му тер­мин не пол­но­стью ис­че­зал как сим­вол «старого мира». У Па­стер­на­ка столк­но­ве­ние этих слов — это столк­но­ве­ние эпох: ста­рой Рос­сии и новой со­вет­ской. В «Докторе Живаго» через одеж­ду про­сту­па­ет идео­ло­гия, даже если герои об этом не ду­ма­ют.

«Фельетон»: жанр га­зет­ной са­ти­ры Се­год­ня слово « фельетон» из­вест­но только фи­ло­ло­гам. Но в 1920–30-е это был живой жанр га­зет­ной жур­на­ли­сти­ки: са­ти­ри­че­ская за­мет­ка, где раз­об­ла­ча­лись по­ро­ки об­ще­ства, чи­нов­ни­чья глу­пость, бы­то­вые неле­по­сти. Па­стер­нак ра­бо­тал с га­зе­та­ми и знал этот жанр из­нут­ри. Для его чи­та­те­лей слово зву­ча­ло со­вре­мен­но, «на злобу дня».

Для нас же оно стало му­зейным тер­ми­ном. «Физиономия» и «физиономист» Се­год­ня «физиономия» зву­чит, как сни­жен­ная лек­си­ка по срав­не­нию с «лицом». Но в на­ча­ле ХХ века у слова был и на­уч­ный от­те­нок. Фи­зио­гно­ми­ка — по­пу­ляр­ное тогда уче­ние о связи внеш­но­сти и ха­рак­те­ра. Че­ло­век «физиономист» будто умел «читать лица».

Па­стер­нак ис­пользо­вал это слово не на­смеш­ли­во, а в пря­мом зна­че­нии. Для со­вре­мен­но­го чи­та­те­ля оно окра­ше­но иро­нич­но, но для ге­ро­ев Жи­ва­го это часть то­гдаш­ней ин­тел­лек­ту­альной моды. «Промысл» и «судьбина» Па­стер­нак часто вво­дил в речь ге­ро­ев слова с биб­лейской окрас­кой. Про­мысл — бо­же­ствен­ное управ­ле­ние миром, судьба, воля выс­шей силы.

Судьби­на — то, что уго­то­ва­но че­ло­ве­ку, его жре­бий. В 1920–30-е эти слова зву­ча­ли не как ар­ха­ика, а как нор­мальная часть ре­ли­ги­оз­но­го и фи­ло­соф­ско­го лек­си­ко­на. Для со­вет­ско­го чи­та­те­ля они со­хра­ня­ли от­те­нок «старого мира». Для нас они зву­чат вы­со­ко­пар­но, но имен­но они за­да­ют ду­хов­ный ре­гистр прозы Па­стер­на­ка.

«Подёнщина» и «субботник» У Па­стер­на­ка встре­ча­ют­ся со­ци­альные и тру­до­вые слова, ко­то­рые несут не только бук­вальное, но и сим­во­ли­че­ское зна­че­ние. По­дён­щи­на — вре­мен­ная ра­бо­та за скром­ный за­ра­бо­ток, «день-деньской труд». Для до­ре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии это была ха­рак­те­ри­сти­ка неста­бильно­го, низ­ко­опла­чи­ва­емо­го труда.

Суб­бот­ник — но­во­яв­лен­ное со­вет­ское слово, обо­зна­ча­ющее доб­ро­вольно-при­ну­ди­тельную бес­плат­ную ра­бо­ту на благо об­ще­ства. В 1920-е оно стало сим­во­лом новой этики. Со­по­став­ляя их, можно уви­деть, как язык фик­си­ру­ет смену цен­но­стей: от «подёнщины» как тя­жё­лой по­вин­но­сти до «субботника» как идео­ло­ги­че­ско­го ри­ту­ала.

По­че­му мы те­ря­ем слова? Слова ис­че­за­ют по двум при­чи­нам: Ис­че­за­ет сама ре­альность. Когда ис­че­за­ют яв­ле­ния, пред­ме­ты, про­фес­сии, ухо­дит и слово, ко­то­рое их на­зы­ва­ло. Нет из­воз­чи­ков — нет «пролётки», нет фо­нар­щи­ков — слово пре­вра­ща­ет­ся в ме­та­фо­ру. Ме­ня­ет­ся оцен­ка. Слово может вы­жить, но его смысл сдви­га­ет­ся.

«Физиономия», ещё в на­ча­ле ХХ века упо­треб­ляв­ша­яся почти на­уч­но (как тер­мин фи­зио­гно­ми­ки), по­сте­пен­но опу­сти­лась в про­сто­ре­чие и стала зву­чать на­смеш­ли­во. Имен­но по­это­му язык Па­стер­на­ка так ценен: он за­фик­си­ро­вал мо­мент пе­ре­ло­ма. Его тек­сты — это не про­сто ху­до­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние, а архив слов, ко­то­рые за­ста­ли по­след­ние дни сво­его бы­то­ва­ния или из­ме­ни­ли зна­че­ние.

Читая его се­год­ня, мы слов­но до­ста­ём из земли ар­хео­ло­ги­че­ские на­ход­ки: каж­дое слово хра­нит не только зна­че­ние, но и запах эпохи, её звуки, её ды­ха­ние. Чи­тать Па­стер­на­ка без сло­ва­ря — зна­чит рис­ко­вать по­те­рять эти от­тен­ки. Мы можем по­нять сюжет, но утра­тим то, что для со­вре­мен­ни­ка было оче­вид­ным, — со­ци­альные раз­ли­чия, ин­то­на­цию, иро­нию, целые пла­сты культур­но­го кода.

В этом смыс­ле его язык — не про­сто сред­ство вы­ра­же­ния, а ма­ши­на вре­ме­ни, поз­во­ля­ющая нам услы­шать эпоху в её соб­ствен­ных сло­вах. Па­стер­нак писал: «Во всём мне хочется дойти До самой сути». Суть эпохи пря­чет­ся и в сло­вах. За­бы­тые слова его тек­стов — это не про­сто ар­ха­из­мы. Это ды­ха­ние Моск­вы с её про­лёт­ка­ми и фо­нар­щи­ка­ми, де­рев­ни с гар­мош­кой, га­зе­ты с фе­лье­то­на­ми, ре­во­лю­ции с френ­ча­ми и ши­не­ля­ми.

Каж­дое слово как оско­лок вре­ме­ни, ко­то­рый мы берём в руки, читая его стро­ки. И может быть, имен­но через эти «устаревшие» слова мы слы­шим голос Па­стер­на­ка ближе и чище, чем через веч­ные ци­та­ты.