«У нас в России водопроводчик больше, чем водопроводчик, и таксист больше, чем таксист»: Андрей Аствацатуров о том, зачем писателю форма и где заканчивается автобиография

Во Вла­ди­ми­ре на книж­ном фе­сти­ва­ле «Китоврас», в рам­ках про­ек­та СПР «Творческие встречи с писателями в регионах России» со­сто­ялась встре­ча с пи­са­те­лем, ли­те­ра­ту­ро­ве­дом и пре­по­да­ва­те­лем Ан­дре­ем Аст­ва­ца­ту­ро­вым.

Тема: «О проблемах литературного творчества», и встре­ча действи­тельно пре­вра­ти­лась в по­дроб­ный раз­го­вор о самой при­ро­де ли­те­ра­ту­ры. Где за­кан­чи­ва­ет­ся ре­альная био­гра­фия пи­са­те­ля и на­чи­на­ет­ся ху­до­же­ствен­ный вы­мы­сел? Обя­за­тельно ли ав­то­ру пе­ре­жить что-то ис­клю­чи­тельное, чтобы на­пи­сать сильную книгу? Для чего во­об­ще че­ло­век пишет — ради за­кон­чен­но­го тек­ста или ради са­мо­го про­цес­са са­мо­по­зна­ния? Нужен ли соб­ствен­ный ав­тор­ский голос и что де­лать, если роман вдруг пе­ре­стал пи­саться?

На­ча­ли с во­про­са, ко­то­рый часто воз­ни­ка­ет во­круг прозы са­мо­го Аст­ва­ца­ту­ро­ва: на­сколько его книги ав­то­био­гра­фич­ны?
Его ро­ма­ны неред­ко на­зы­ва­ют «профессорской прозой» — чи­та­тель легко узна­ёт в ге­ро­ях уни­вер­си­тет­скую среду, ин­тел­лек­ту­альные раз­го­во­ры, зна­ко­мые ав­то­ру ти­па­жи и об­сто­ятельства. От­сю­да и есте­ствен­ное же­ла­ние об­на­ру­жить за пер­со­на­жем са­мо­го пи­са­те­ля.

Аст­ва­ца­ту­ров лу­ка­во от­ве­тил на это стро­кой Тют­че­ва: «Мысль изречённая есть ложь».

И с улыб­кой по­яс­нил:
«Мы ведь действительно не всё берём из своей жизни. У нас в голове есть сюжетная матрица, которую мы накладываем на реальность. Поэтому можно сказать, что всё есть вымысел».

Пер­вые книги пи­са­те­ля действи­тельно были тес­нее свя­за­ны с его био­гра­фи­ей. Пер­вая — осо­бен­но, вто­рая уже в меньшей сте­пе­ни, тре­тья ещё дальше от­хо­ди­ла от лич­но­го опыта. Но на­зы­вать их ав­то­фикш­ном Аст­ва­ца­ту­ров не скло­нен: ско­рее это псев­до­био­гра­фии, в ко­то­рых ре­альность пе­ре­ра­ба­ты­ва­ет­ся ли­те­ра­ту­рой.

А в по­след­нем ро­мане «Зеркала и паутина», по сло­вам ав­то­ра, его соб­ствен­ной био­гра­фии прак­ти­че­ски нет — даже глав­ный герой носит дру­гое имя.
Для срав­не­ния Аст­ва­ца­ту­ров вспом­нил Сер­гея До­вла­то­ва: «Если мы посмотрим на автобиографические книжки Довлатова, то там примерно 70 процентов того, что было. Но когда мы читаем Довлатова, нам кажется, что это всё действительно произошло».

Вот здесь и воз­ни­ка­ет па­ра­докс ху­до­же­ствен­ной прозы, факт сам по себе ещё не ли­те­ра­ту­ра, а вы­мы­сел ино­гда со­зда­ёт ощу­ще­ние большей до­сто­вер­но­сти, чем до­ку­мент.
При этом жиз­нен­ный опыт всё-таки спо­со­бен дать ав­то­ру ма­те­ри­ал, ко­то­рый невоз­мож­но по­лу­чить из книг.
«Я думаю, что вряд ли бы наша великая лейтенантская проза состоялась, если бы Бондарев, Бакланов и другие не пережили то, что они пережили», — за­ме­тил Аст­ва­ца­ту­ров.

Се­год­ня ка­жет­ся оче­вид­ным, что пи­са­тель пишет книгу, чтобы вы­ра­зить себя. Но так было да­ле­ко не все­гда. Аст­ва­ца­ту­ров пред­ло­жил по­смот­реть на ли­те­ра­ту­ру ис­то­ри­че­ски.
В XVII веке, в эпоху клас­си­циз­ма, ли­те­ра­ту­ра вос­при­ни­ма­лась преж­де всего как про­фес­си­ональное ма­стер­ство. Су­ще­ство­вал набор пра­вил: тра­ги­че­ское не сме­ши­ва­ет­ся с ко­ми­че­ским, каж­дый жанр имеет соб­ствен­ные за­ко­ны, пи­са­тель при­дер­жи­ва­ет­ся прин­ци­па прав­до­по­до­бия.
Сам автор и его внут­рен­ние пе­ре­жи­ва­ния на­хо­ди­лись да­ле­ко не на пер­вом месте.
Но про­хо­дит при­мер­но пол­то­ра сто­ле­тия и всё ме­ня­ет­ся, при­хо­дят ро­ман­ти­ки.

«Что интересует романтиков? Их интересует наполнение духом, их интересует собственное „я“, собственная личность. Литература их уже не интересует в прежнем смысле. Само письмо становится для них способом саморазвития», — объяс­нил Аст­ва­ца­ту­ров.

Для при­ме­ра он со­по­ста­вил Байро­на и Пуш­ки­на. Байрон — несо­мнен­ный гений, но для него письмо во мно­гом было про­дол­же­ни­ем соб­ствен­ной лич­но­сти, внут­рен­не­го дви­же­ния, спо­со­бом про­жить сильнее и ост­рее. По­это­му рядом с бле­стя­щи­ми про­из­ве­де­ни­ями у него встре­ча­ют­ся и оче­вид­ные неуда­чи.
А вот у Пуш­ки­на, по мысли Аст­ва­ца­ту­ро­ва, сам текст все­гда оста­вал­ся целью: «Ни в одной его строчке читатель не почувствует слабости. Всё очень чётко, ровно, профессионально».

Этот спор двух мо­де­лей ли­те­ра­ту­ры — тек­ста как за­кон­чен­но­го про­из­ве­де­ния и тек­ста как формы са­мо­вы­ра­же­ния — про­дол­жа­ет­ся до сих пор.
И со­вре­мен­ный ав­то­фикшн здесь ока­зы­ва­ет­ся пря­мым на­след­ни­ком ро­ман­ти­че­ской тра­ди­ции.

«В автофикшне сама литература нас иногда интересует меньше. Нам важен стоящий за текстом человек. Этот человек рассказывает о своих травмах, переживаниях, проблемах», — от­ме­тил пи­са­тель.

По­ло­же­ние ли­те­ра­ту­ры ме­ня­ет­ся вме­сте с об­ще­ством. В эпоху клас­си­циз­ма ли­те­ра­тор чув­ство­вал от­вет­ствен­ность преж­де всего за язык и стиль. Само по­ня­тие вдох­но­ве­ния в со­вре­мен­ном смыс­ле ему было почти чуждо. Пи­сать нужно было хо­ро­шо, про­фес­си­онально и со­глас­но за­ко­нам ис­кус­ства.

Ро­ман­тизм пред­ла­га­ет со­всем дру­гую фи­гу­ру пи­са­те­ля.
Поэт ста­но­вит­ся про­ро­ком — по­сред­ни­ком между че­ло­ве­ком и выс­шим смыс­лом. От­сю­да воз­ни­ка­ет убеж­де­ние: на­сто­ящий текст нельзя про­сто «сделать», он дол­жен ро­диться в мо­мент вдох­но­ве­ния, оза­ре­ния.

Бе­се­да о тра­ди­ци­он­ном пред­став­ле­нии о рус­ской ли­те­ра­ту­ре вы­звал в зале и немно­го юмора. Аст­ва­ца­ту­ров вспом­нил ре­пли­ку сво­его при­яте­ля, пи­са­те­ля Ан­дрея Ге­ла­си­мо­ва, на зна­ме­ни­тое утвер­жде­ние «поэт в России больше, чем поэт»:
«У нас в России водопроводчик больше, чем водопроводчик, и таксист больше, чем таксист».
Но за шут­кой стоит се­рьёз­ный во­прос о том, по­че­му имен­но в рус­ской культу­ре от пи­са­те­ля так часто ждут больше­го, чем хо­ро­ше­го вла­де­ния сло­вом: ми­ро­воз­зре­ния, нрав­ствен­ной по­зи­ции, от­ве­та на устройство жизни.

От­дельно Аст­ва­ца­ту­ров оста­но­вил­ся на раз­ни­це за­пад­ной и рус­ской тра­ди­ций ли­те­ра­тур­ной кри­ти­ки.
Рус­ская кри­ти­ка ещё со вре­мён Бе­лин­ско­го преж­де всего спра­ши­ва­ет: о чём книга? Кто её герой? Какой со­ци­альный тип перед нами? Что автор го­во­рит о че­ло­ве­ке и об­ще­стве?
Форма неред­ко ока­зы­ва­ет­ся на вто­ром плане.

«Мы не так уж любим какие-то яркие открытия. Мы больше любим узнавать в тексте себя и свой мир, чем смотреть на новые горизонты, которые нам открывает форма», — за­ме­тил Аст­ва­ца­ту­ров.

А между тем для пи­са­те­ля имен­но форма прин­ци­пи­альна. Не только что автор хочет ска­зать, но и как устро­ен сам язык, каким рит­мом дви­жет­ся проза, что про­ис­хо­дит между пред­ло­же­ни­ями, по­че­му один пред­мет на­зван, а дру­гой нет.

По мне­нию Аст­ва­ца­ту­ро­ва, пи­са­те­лю недо­ста­точ­но иметь важ­ную мысль.
Он дол­жен об­ла­дать ху­до­же­ствен­ным мыш­ле­ни­ем — уметь мыс­лить через образ и форму. Для объяс­не­ния он об­ра­тил­ся к Хе­мин­гу­эю и Камю.

Оба пи­са­те­ля стре­ми­лись пе­ре­дать тра­гизм че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ство­ва­ния, ощу­ще­ние оди­но­че­ства и рав­но­ду­шия мира к че­ло­ве­ку. Но они не со­об­ща­ли чи­та­те­лю эту идею пря­мым те­зи­сом.
Они стро­или сам текст так, чтобы чи­та­тель по­чув­ство­вал её.
Че­ло­век про­шёл. Ма­ши­на про­еха­ла. Перед ге­ро­ем стоит стена. На земле лежат камни.
Мир не объяс­ня­ет себя че­ло­ве­ку.
А пред­ло­же­ния су­ще­ству­ют слов­но сами по себе. Так рож­да­ет­ся зна­ме­ни­тый те­ле­граф­ный стиль.

«Писатель сознательно использует тот или иной приём. Этот приём или система приёмов должны показать его отношение к миру, к Богу, к человеку. Это его принципиальная задача», — ска­зал Аст­ва­ца­ту­ров — «Идея должна восприниматься писателем непосредственно как запах розы. Она должна быть растворена в форме».

То есть ху­до­же­ствен­ный текст не обя­зан объяс­нять соб­ствен­ную фи­ло­со­фию.
Чи­та­тель дол­жен её ощу­тить.

Имен­но этому Аст­ва­ца­ту­ров, по его сло­вам, ста­ра­ет­ся учить и своих сту­ден­тов: «Я часто говорю им: постарайтесь выработать собственный авторский голос, чтобы он отражал именно ваш взгляд на мир, ваши ощущения вещей».

При­чём со­вер­шен­но не обя­за­тельно, чтобы чи­та­тель со­гла­сил­ся с ав­то­ром.
За­да­ча дру­гая: «Нужно сделать так, чтобы ваши приёмы читатель почувствовал, чтобы он вашу философию не просто усвоил, а прочитал и сказал: „Да, круто“. И неважно, согласен он с автором или нет».
В ко­неч­ном счёте, за­клю­чил Аст­ва­ца­ту­ров, ху­до­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние — это преж­де всего раз­ви­тие формы.

В фи­на­ле встре­чи самые прак­ти­че­ские во­про­сы при­шли от мо­ло­дых слу­ша­те­лей.
Как на­пи­сать роман?
Нужно ли за­став­лять себя ра­бо­тать, если текст оста­но­вил­ся?

Стоит ли бук­вально «вымучивать» оче­ред­ные стра­ни­цы, когда слова пе­ре­ста­ли скла­ды­ваться?

И сама раз­ни­ца по­ко­ле­ний в зале по­лу­чи­лась лю­бо­пыт­ной: если мо­ло­дёжь спра­ши­ва­ла преж­де всего как пи­сать са­мо­му, то слу­ша­те­лей по­стар­ше ин­те­ре­со­вал уже дру­гой во­прос — как со­хра­нить на­пи­сан­ное ве­ли­ки­ми.
На­при­мер, воз­мож­но ли во­об­ще пол­но­цен­но пе­ре­ве­сти Пуш­ки­на на ино­стран­ный язык, не по­те­ряв то, что и де­ла­ет его Пуш­ки­ным?

Так раз­го­вор о со­вре­мен­ных ро­ма­нах есте­ствен­но дошёл до одной из веч­ных про­блем ли­те­ра­ту­ры — что про­ис­хо­дит с тек­стом, когда он ме­ня­ет язык, эпоху или чи­та­те­ля.